— Хорошо. Пусть так! Наша группа в полном составе. Ты, Кадри, возьмешь малышей под свое покровительство. Ты лучше всех справляешься с ними. Сассь тебе поможет. Только чтобы потом ни единого писка! — Анне погрозила пальцем. Потом хлопнула себя по лбу. — А ведь, верно — Айна? Где она? Неужели уже успела убежать жаловаться?
Мы бросились искать Айну.
— Нет, Айна еще и не вставала, — сообщила Реэт.
— Это хорошо. Ее бы надо по возможности вообще держать от этого дела подальше, — беспокоилась Анне, как полководец по поводу возможного предателя.
— Не бойся, — успокоила ее Сассь, гордая значительностью доверенной ей задачи. — Об Айне позабочусь я. Уж я-то с ней справлюсь.
Лицо Анне осветилось мимолетной улыбкой:
— Смотри только, не вздумай ее опять утопить в тазу, — и вдруг воскликнула: — А лозунг? Девочки, как же я об этом позабыла! Который теперь час? Ага! Остается еще полчаса. Успеем. Вполне, — и, повернувшись к Лики, скомандовала: — Ты останешься здесь и быстренько сделаешь лозунг. Поначалу я тебе помогу.
— А мне можно остаться? — угодливо предложила Марелле. — Ты гораздо нужнее внизу.
— Ладно, — приняла Анне предложение Марелле. — Останемся втроем. Надо придумать текст лозунга. А все остальные немедленно вниз! Занимать места.
Когда мы уже выходили, Анне крикнула нам вдогонку:
— Только не трусить! Ни с кем ничего не случится. Поверьте. А если потом спросят, кто зачинщик, то говорите прямо — Анне! Анне Ундла!
Что-то необычайно гордое и победное было в том, как она назвала нам свое имя.
За дверью столовой было всего несколько человек. Переговоры с ними оказались успешными. Приходившие вновь в большинстве случаев попадали в наши сети, только очень немногие держались пока в стороне. Я сосчитала. Нас набралось пятьдесят два человека, а чтобы заполнить один зал столовой, требовалось восемьдесят. Целых восемьдесят единодушных девочек!
Понемногу небольшими группами подходили остальные девочки. Скоро нас стало восемьдесят три, потом сто. Мы обошли всех, ряд за рядом.
— Согласны? Ясно?
— Присоединяемся.
Больше всего суетилась, конечно, Сассь, которая вдруг куда-то исчезла, а теперь опять появилась около меня. Она сновала по рядам, как ткацкий челнок. Даже маленькая Марью, судорожно уцепившаяся за мою руку так, что я чувствовала, как ее испуганное сердечко бьется в горячей ладошке, — даже она ни разу не сказала, что не хочет или не может участвовать в этом деле. Когда я ей тихонько шепнула, что она может прийти под конец и ей совсем не обязательно участвовать, она решительно покачала головой и еще крепче ухватилась за мою руку.
Но в то мгновение, когда дежурная учительница открывала дверь, среди нас послышался испуганный шелест. То здесь, то там слышалось:
— А где же сама Анне?
Это сама насторожило меня. Словно мы и в самом деле всю ответственность за то, что здесь происходит, переложили на одну Анне.
Я еще раз торопливо обошла ряды.
— Если спросят — нельзя называть ни одного имени! Вместе решили — вместе и отвечать будем. Это совершенно добровольно. Кто не хочет участвовать, кто очень хочет есть — пусть сразу идет в конец очереди. Последние столы, те, что ближе к двери, предназначаются для них.
Я не заметила, чтобы кто-нибудь вышел из ряда и перешел в конец очереди. В последнюю минуту шумно ворвалась Анне, за ней следом Лики и Марелле. Марелле была бледная, как известка, и выглядела совсем больной. Она вошла последней.
Дежурная учительница, видимо, заметила в нас что-то особенное, потому что спросила:
— Что с вами сегодня?
Этот вопрос был, конечно, вызван необычной тишиной, царившей сегодня в столовой. Это было короткое затишье перед бурей.
Я со своими малышами оказалась в середине. Так мы и прошли во второй зал — Марью за руку со мной, а Сассь гордо, как знамя борьбы — впереди. Горький запах пригорелого супа, встретивший нас на пороге, укрепил наши силы.
В мертвой тишине дежурные разносили на столы миски с супом. Из первого зала еще слышалось, как девочки, садясь за стол, отодвигали и придвигали стулья и доносился характерный утренний шум. Когда расселись последние восемь человек (у нас за каждым столом восемь мест, и соответственно этому нас отсчитывают, впуская в столовую), в соседнем зале тоже наступила тишина. Вдруг все стали вести себя образцово. Все! Не слышалось даже шепота. Во всяком случае, в нашей комнате ни одна большая или маленькая рука и не пыталась взять ложку.
В этом было что-то очень тревожное. Что-то настолько необычное, что просто перехватывало дыхание. Когда дежурная учительница стала взволнованно ходить взад и вперед среди столов, предвещая этим возможные неприятности, меня охватило какое-то двойственное чувство. Конечно, не было ничего привлекательного в мысли о том, что я, как не соответствующая требованиям школы-интерната, вскоре опять могу оказаться дома и предстать перед удивленными глазами мачехи, но именно эта грозная опасность укрепляла мою решимость. Будь что будет. Мы так решили. Вместе.
