Честно говоря, сам по себе молочный суп не имел для меня никакого значения. В своей жизни я много лет питалась очень скромно, и молочный суп, нередко гораздо жиже здешнего, часто бывал у нас на столе — хорошо, если и его хватало — но то, как мы все вдруг сплотились, очень меня радовало. И плохое оборачивалось хорошим.
Я оглянулась. Анне и Лики стояли у стены и держали в поднятых руках какой-то лоскут, на котором несколько нетвердыми буквами было выведено:
«Просим давать нам калории не в виде молочного супа».
Потом я узнала, что больше всего времени отняло первое слово, потому что в тексте Анне, конечно, было «требуем», а две другие девочки настаивали на «просим». Анне несомненно и одна могла бы справиться с целой группой, не говоря уже о Марелле, но вступилась Лики. Так они и стояли теперь у стены, две наши самые решительные девочки.
Общее дело и такое разное выражение лиц. На лице Анне — гордый вызов и радость победы. А в чуть раскосых глазах Лики едва заметная легкая тень ее обычной естественной улыбки. Но почему-то я ясно чувствовала, что именно эта едва заметная улыбка лучше всего сплачивала нас. Лики стояла на своем месте, и мы все тоже.
И вдруг ко всеобщему удивлению посреди зала появилась наша Сиймсон. Кто и что привело ее сюда, хотя у нее сегодня должен был быть выходной день — никому не известно. Но она была тут.
Даже у Анне дрогнули ресницы. Но тут же ее взгляд стал еще более вызывающим и упрямым. Атмосфера накалялась, как это всегда бывает перед тем, как разразиться грозе.
И тут произошло нечто необычайное. Воспитательница не стала кричать. Она даже не повысила голоса. Наоборот, она говорила тихо, почти шепотом, когда, переходя от стола к столу, время от времени обращалась к девочкам с вопросами. Не получая ответа, она слегка качала головой, словно чего-то не понимала и удивлялась. Так она приблизилась к нашему столу и тихо, как это могла бы сделать мать, обеспокоенная отсутствием аппетита у своего ребенка, спросила, обращаясь к Марью:
— Марью, почему ты не ешь?
До чего мне было жаль мою маленькую, беспомощную подружку. Она не смогла овладеть собой настолько, чтобы ответить хоть что-нибудь. Я ясно видела, как она старалась, как судорожно глотала и как украдкой потянулась дрожащей ручонкой к ложке. Но едва она успела погрузить ложку в суп, как Сассь быстрым движением толкнула ее под локоть так, что обрызгала их обеих.
— Вытри, — только и сказала воспитательница тихим, каким-то очень слабым голосом. Мне показалось, что она больна. Настолько странно она выглядела.
В том же необычном тоне она обратилась и к Весте:
— Почему же ты не кушаешь?
Веста ответила ей как всегда спокойно:
— Говорят, суп сегодня опять пригорел.
Воспитательница подняла брови:
— Говорят? А может быть, и не пригорел. Значит, ты сама в этом не убедилась.
— В этом каждого убеждает его собственный нос, — вставила Анне.
Но воспитательница прервала ее на этот раз тоном, не допускающим возражений:
— Анне Ундла, у т е б я я сейчас ничего не спрашивала. Спокойно дождись своей очереди.
Я заметила, как густо покраснели у Анне лицо и шея, что было для нее совершенно необычным. Воспитательница опять обратилась к Весте:
— Веста Паю, ты мне можешь ответить на один вопрос? Предположим, что кому-то из вашего класса не нравится какой-то предмет, ну, скажем, химия (химию в нашем классе ненавидят все девочки, в особенности Веста). И случилось, что по этому предмету несколько раз подряд получена плохая отметка. Как, по-твоему, быть? Может быть, следует исключить этот предмет из программы, как ты считаешь?
Веста только сощурилась и еще не успела ответить, как опять вмешалась Анне:
— Но это же совсем не то...
— Я уже сказала — подожди своей очереди. Твое мнение я могу прочесть над твоей головой.
И тут же она обратилась ко мне.
— Кадри Ялакас, ты можешь мне сказать, что было у вас на обед вчера?
— Гороховый суп и блинчики с вареньем.
— Вкусные?
— Да...
— А позавчера?
— Картошка, мясной соус, салат из капусты и компот, — вспомнила я.
— Ну и как? Есть можно?
— Да-а. Я... мне...
Я опустила глаза. Не хватало еще, чтобы я призналась, что больше всего люблю ягодные кисели и компоты. Ведь упомянуть об этом именно сейчас было совершенно невозможно.
— А в воскресенье вечером у вас была ватрушка, а днем почти каждая из вас попросила вторую порцию мусса, — продолжала воспитательница. — Интересно, почему тогда вы не выступили с лозунгами и демонстрациями. Думаю, что нашей поварихе, пожилому человеку, у которой от постоянного стояния у плиты опухают ноги, а от кухонного чада развилась астма, было приятно, если бы вы хоть раз, в полном составе, вот как сейчас, пришли в кухню и поблагодарили за вкусную пищу.
В этих словах ни разу не прозвучали обычные для нее насмешливые нотки, а, наоборот, словно бы удивление и раздумье...
Вдруг она наклонилась к Сассь:
