Естественно, Сассь утверждает, что сделала это совершенно неумышленно. Никакая педагогическая власть пока не смогла вынудить у Сассь признание в том, что, мол, дело было не совсем так, или что ее на это дело подбили старшие девочки.
— Что ты врешь, — истерически кричала Айна. — Ты мне сама сказала, что там на стенке что-то написано, и когда я пошла посмотреть, сразу закрыла за мной дверь на щеколду и сама убежала.
— Может быть, я случайно и задвинула щеколду, —
почти печально соглашалась Сассь, — Я уже больше не помню, потому что очень тогда торопилась, а потом забыла...
— Но ведь ты наврала, что на стенке что-то написано.
— Не наврала.
— Конечно, наврала, там ничего не было.
— Как же не было. А эта записка о спускании воды и гашении света и соблюдении чистоты, ты этого не видела, что ли?
— Так это там всегда было, с самого начала.
— Конечно, было. А ты думала, что там еще может быть? Чудачка ты, разве я говорила, что там висит записка, которой раньше не было?
— Но зачем же мне надо было на нее смотреть?
— А я не знаю, зачем ты пошла, — в недоумении пожимала плечами Сассь.
Итак, мать Айны, известная пианистка Ренате Вилльман, была сегодня у наг в гостях. Невероятно, что у такого человека такая дочь! Если человек может так играть всякие там грезы любви, вальсы и фантазии, то у него должна быть совсем другая дочь.
Хорошо, что воспитательница прежде всего попросила мать Айны что-нибудь сыграть для нас. Я думаю, что именно это сказалось на решении, принятом относительно Сассь. Было решено поручить Сассь особой, усиленной заботе коллектива, иными словами, нашей группы. Как же это будет выглядеть в действительности? Неужели теперь все будут помыкать Сассь? Сначала ее даже хотели перевести от нас в другую группу, но вступилась воспитательница. Даже в глазенках Сассь мелькнуло что-то вроде благодарности.
И вообще, воспитательница в нашей группе с каждым днем «покоряет» все больше сердец. Она, правда, качала головой, когда говорила: «Вот что вы умудрились натворить!» Но все же было не совсем ясно, было это только порицание или еще что-то, потому что она тут же добавила: «Как все-таки вы все разом очутились под одной шапкой?» А в этом вопросе звучало что-то, похожее на признание.
— А Марью-то вы у меня скоро совсем вышколите, — сказала она в заключение, протянула руку и с особенной, необъяснимой улыбкой обняла маленькую смущенную Марью.
И еще об одном нельзя умолчать, хотя другие события уже стремятся заслонить это, и вообще было бы лучше совсем забыть об этом. Во всяком случае, ничего хорошего в этом нет. Итак, знаменитое и обреченное на провал соревнование со второй средней школой состоялось у нас в субботу.
Все было именно так, как предсказывала Анне. Об этом и писать-то нечего. Настолько убогим выглядело выступление нашей команды. И только блестящая игра Лики спасла нас от полного разгрома. Как Анне, так и Тинка играли ниже своих возможностей, но особенно мазала Мелита, которая вообще-то считается одной из лучших волейболисток. Они с Анне с поразительной последовательностью забивали мячи в сетку. Потом, когда девочки из второй школы начали переодеваться, а мы обменивались впечатлениями и обо всем расспрашивали, в их разговоре с нами чувствовался какой-то странный тон. Словно богатый разговаривает с бедным родственником. Они спрашивали, есть ли у нас возможности тренироваться или нас заставляют без конца скрести пол и стирать, и все в таком духе. Когда же их лучший игрок спросила: «Скажите, как вам тут живется? В городе говорят, что вы каждый день получаете только манный отвар?». — Анне, сверкнув глазами, резко бросила в ответ: «Нет, что вы, разве вы не слышали, что мы питаемся только водой из крана? Утром холодной, вечером горячей. А по воскресеньям — газированной».
На что высокая девочка из их команды заметила, обращаясь к своей подруге: «Ну, теперь слышала?»
— Что? — пожала та плечами. — Ведь не я же попадала только в сетку... Выходит, и впрямь они живут на одной воде.
И уже из-за двери донесся ее громкий голос:
— Ну, кто же этого не знает. Ведь в этой школе учатся те, кого из других выгнали, хулиганы и недоразвитые... Знаешь, из сомнительных семей...
Я поймала Сассь буквально на лету. И может же человек производить такие звуки! Это было похоже на вой. Она царапалась, отбивалась, кусала меня за руку и отчаянно кричала вслед уходившим девочкам:
— Кто обзывается, тот сам и называется! — и расплакалась. Мы впервые видели, что Сассь плачет. Сердито, всхлипывая, и в то же время так жалобно. Ее бессильное отчаяние и горько-соленые слезы, казалось, жгли нам щеки.
«Ведь болезнь не спросит срока, а беда придет нежданно», вздыхала моя бабушка, когда была больна и ей приходилось лежать в постели. Так теперь вздыхаю и я. Именно теперь, когда жить стало настолько интереснее и дел по горло — именно теперь надо же было, пробегая через двор в одном платье и с непокрытой головой, подхватить какой-то вирус!
