Но все это никуда не годилось.Кольке Усову хорошо было бы постараться по-прежнему жить нигде, а мне – принудить себя как следует вглядеться, потому что другого такого случая, наверное, больше не представится. Если уж не выходило фронтально, в упор, то следовало бы отступить – и начать издалека – скажем, с Дикого Поля, на правом берегу реки Мжи, где моему пращуру только что посчастливилось заполучить весьма красивую полонянку – Сашкину прародительницу. Ее затруднительно было бы усадить верхом, т. к. она обмерла, почти сомлела от неожиданности – и потому пращур перевалил ее через седло лицом вниз. Широковатый в ноздрях, чуть приплюснутый, громко дышащий носик девушки обонял все то, что исходило к ней от коня и от пращура, который нет-нет, а слегка придерживал-поглаживал ее совершенно мокрую горячую спину, при этом не отводя своих посверкивающих, неразличимого цвета зенок с хазарским арчатым разрезом от заросших обочин
В два пополуночи я оставил бесполезное мое занятие и убрал в стол смехотворный молдавский паспорт, твердо при этом надеясь расспросить обо всем, что осталось для меня скрытым, напрямую Сашку Чумакову.
Место, где мне было предложено встретить приглашенную, меня озадачило: на первый взгляд оно представлялось не слишком удачным: речь шла о станции метро под автовокзалом Port Authority на западной оконечности 42-й улицы и 8-й авеню.
Я неплохо знал эту область города; мне удалось застать еще ту, исконную 42-ю, какой она была прежде: незабвенную, лукавую и захламленную, с ее многочисленными злачными местами и сомнительными заведениями, еще развеселую, но уже обреченную; я не забыл, как выглядит ныне заброшенный нижний уровень этой станции [74] , – ведь я успел еще как следует проехаться в нашей старой подземке.
Теперь все упростилось.
К примеру, прежде цифра 42 на стенах перронов была составлена из подобных мозаике частичек черной керамики на переливчатом лиловом фоне; теперь же я обратил внимание, что ее сделали черной сплошь, да и лиловое больше не переливалось. Все прочее покрыли белыми кафельными плитками по образцу большинства общественных ватерклозетов.Но выбирать было не из чего: мне пояснили, что дело заключается в совпадении нескольких параметров, которыми всякий раз обусловлено прибытие приглашенных, и т. к. параметры эти покуда не поддаются сколько-нибудь удовлетворительной корректировке, то нет и возможности загодя не только «выбрать», но даже определить, когда и где именно в пределах достаточно обширного участка, каким является Нью-Йорк, состоится назначенная встреча. Зачастую искомые данные становятся известными совсем незадолго до того, как наступает собственно момент прибытия приглашенных. Поэтому меня и просили ни при каких обстоятельствах не отключать сотовый телефон, чтобы адвокат/куратор мог связаться со мною чуть только потребуется, и держать при себе Сашкины документы.
Все это я давно усвоил.
Да так ли уж неудачно было избрано место нашей встречи? Во мне крепла уверенность, что Сашке оно придется по вкусу.
В моем достаточно условном, с многочисленными оговорками списке предпочтительных районов острова этот участок занимал довольно хорошее положение.Все здесь помогало мне перевести дух, указывало на возможность почти блаженного, горьковатого покоя, а главное – обещало, что меня ни за что не догонят и, даже случайно догнав, – наверное, не опознают, но, пялясь по сторонам, протопают мимо. И я, свободный и мертвый человек, целеустремленно и спокойно пойду по своим важным делам.
Нетрудно вообразить, сколь удобно будет затеряться в этих местах. Зато кого-либо встретить – всегда крайне затруднительно: даже топографически одаренным людям назначать свиданий здесь не следует. Не мною одним и далеко не единожды отмечалось необъяснимо ущербное распределение выходов, ведущих со станции на поверхность, так что договориться с достаточной точностью, где же именно должна произойти встреча, практически невозможно. Даже оснастясь хорошенько выученными и заранее записанными координатами, куда включены не только указатели направления по сторонам света, но и названия улиц, на перекрестках которых оказываешься по выходе, никто из нас не гарантирован от смешных ошибок, распознать которые мешают всегдашняя толчея, суета и стремительное смещение противонаправленных толп. Спросить не у кого; всё и вся слитно проносится мимо. А кто не спешит, тот, очевидно, пьян, или в бреду – наркотическом либо по болезни, – или, наконец, вроде меня, заблудился, а вероятней всего, и сам не знает, куда ему надо.
Похвалюсь: искомый адрес я могу обнаружить всегда, но для этого мне приходится загодя вызвать в себе состояние отстраненной от всего внешнего деловитости.
Так было и на сей раз.
