Переговариваясь в таком же роде, мы подошли к моей «хонде». Я рассчитывал, что для Сашки этот нейтральных очертаний автомобиль вполне мог бы сойти за образчик некоей «новой служебной “Волги”», которой мне иногда удается воспользоваться и для собственных нужд. Но Сашка ни о чем не спросила. Дверцы машины, помимо дистанционных, были оборудованы механическими замками; как то заранее предполагалось, ими я и воспользовался – из опасений вспугнуть приглашенную незнакомыми ей передовыми эффектами.
Разумеется, мне был известен значительно более краткий и удобный маршрут, ведущий в Асторию, – но я предпочел развернуться на St.-Nicholas Аve., а уж с него через дюжину-другую кварталов перестроился на авеню Вторую, откуда и принялся спускаться по нисходящей, забирая в направлении моста Квинсборо. Избранный путь не имел никакого смысла; однако мне упорно представлялось, что если ему следовать, то на глаза сидящей у окна Сашке достаточно долго не попадется ничего, кроме мутного неопределенного мерцания и смещения прямоугольных построек, чьи действительные размеры на ходу не установить.
Признаюсь, что и сам я не хотел ничего ни видеть, ни слышать, ни узнавать – и тем паче не намеревался спешить. Чем дольше, тем лучше для подготовки.
Уже с полдороги всё во внутреннем пространстве моего автомобиля было побеждено и захвачено Сашкиным запахом, в составе которого я не позабыл ни единого оттенка, – включая малую толику польских духов «Быть может…»; нам настоятельно предлагалось не путать их с позднейшими «Может быть…».Сворачивать на мост мне выпадало с востока 58-й улицы; здешний въезд, как и следовало ожидать, был достаточно перенасыщен; к тому же затору способствовали и полицейско-ремонтные выгородки: с их помощью автомобилистов выстраивали строго в одинарный ряд, чтобы исключить соблазны обгона, «втирки» и тому под. лихачеств.
Сашка сидела неподвижно. Я несколько раз принимался рассуждать о том, до чего же разросся наш город и как в результате ухудшилась пропускная способность наших и без того узковатых улиц, но мне отвечали только шорохом.
Почти на самом повороте мы застряли.
Сильный, без какой-либо желтизны свет углового фонаря наискось проникал через Сашкино окно; мои руки, лежащие на баранке, стали лиловато-гипсовыми, а от зеркала на меня до того неприятно блеснуло, что я инстинктивно отвернулся. Дом по левой стороне был освещен достаточно скверно, однако я смог разглядеть помещенную в крайней нише цокольного этажа вывеску итальянской – судя по имени Maria и окончанию фамилии на “-ini” – портнихи.
– Скоро поедем, – сказал я.
В ответ раздался возмущенный приглушенный вскрик – или возглас, – и я увидел, что Чумакову согнуло вдвое; поэтому лицо ее оказалось всего в дюжине инчей от коврика. Мою Сашку рвало чем-то черным, пронзительно-горьким, с обильной пеной и слизью; спазмы следовали без промежутков; помимо всего прочего рвотными массами были испачканы края сидения и носки ее туфель с крупными декоративными пряжками. Избрать стоянку и выйти из машины не представлялось возможным: в любую минуту мы должны были тронуться с места. Но я все же решился оставить баранку и отпахнул правую дверь, чтобы Сашка могла почувствовать себя хоть сколько-нибудь свободней; при этом я крепко придерживал ей голову: полностью сползти с сиденья Сашке не позволял ремень безопасности, который я сам же и пристегнул, едва мы забрались в машину, что вызвало у приглашенной легкое удивление.
Лоб у Сашки был ледяной. Она вцепилась в мои пальцы и тотчас же начала отдирать их, высвобождаться, повторяя при этом:
– Да ладно… Ладно! Я сама!..
Нам уже осторожно сигналили. Я закрыл дверь и, действуя левой, покатил по трамплину на мост.
Правую мою кисть Сашка вновь приложила ко лбу, но спустя мгновение отшвырнула ее прочь – и опять схватила, чтобы поднести к самым глазам.
– Ничего-ничего, – лепетал я утешительным голосом, – это вы просто укачались. Проголодались и укачались. Скоро приедете, покушаете, горячего чаю попьете…
– Ага! – прервала меня Сашка. – Укачалась! Точно, что укачалась. Укачалась – и всю машину новую тебе, извини, засрала. Но так тебе и надо!
Захваченные врасплох – будь то хоть карманники, хоть любовники – знают: нужного сорта сумасшедшая моментальная находчивость порождается только одним – подлинным чувством опасности и только из него одного беспримесно и состоит. «Тихо, тихо. Уже никто никуда не идет!» – не обинуясь, произносит (если судить по старому анекдоту) ловкий контрабандист, внезапно видя перед собой пограничника с оружием наизготовку – и слыша грозный сторожевой возглас: «Стой!!! Кто идет?!»
– Почему?
– По кочану. Потому что я всегда знала, что ты мне
– Как доедем, порошком обработаем, – отозвался я. – А утром я пылесосом пройдусь. И вещество для чистки матерчатых покрытий у меня должно быть.– Не волнуйся, я всё сама уберу. Ты меньше о чистоте заботься, а лучше люби меня как следует (см. выше этот же оборот речи). А то я очень плохо думала о наших отношениях.
