Я решился указать г-же Хэрбс на совершенную безлюдность и безмолвие в коридоре. Мне было отвечено, что в «Прометеевском Фонде» принимают посетителей только по предварительной договоренности. Что же касается шума, то работникам Фонда при использовании как служебной, так и персональной аппаратуры связи не дозволяется включать аудиосигнализацию. Посетители, в свою очередь, также призваны к сотрудничеству и должны учитывать, что с целью сохранения тишины их сотовые устройства в пределах помещений, занимаемых Фондом, экранируются и потому неприменимы. И, наконец, отраслевые кураторы с их помощниками (так г-жа Хэрбс называла своих коллег) по большей части занимаются своими делами и своими подопечными «на местности» и не обязаны рассиживаться по кабинетам. Совещания между кураторами чаще проводятся по телефону или по электронному «селектору»…
– …И завтра с утра мы посоветуемся, как нам лучше всего помочь вам, г-н Усов. Откладывать нечего. Совсем скоро у вас появится личный куратор – и тогда все пойдет на лад.
На вопрос, а не согласилась бы г-жа Хэрбс взять мое дело на себя, мне дали понять, что подобное, при всем обоюдном желании, невозможно, так как вступает в противоречие с распределением обязанностей в
Этому пояснению дежурного куратора предшествовало главное в нашем разговоре, о чем я не вижу необходимости распространяться, находя пересказ частностей совершенно излишним. K тому же мне пришлось бы во многом повторяться. Да и все равно: я не смог бы удовлетворительно воспроизвести мною произнесенное в письменном виде и не очень-то помню, в каких именно словах выразилось то, что было тогда произнесено, поскольку аудиозапись, которую я старался вести постоянно, в помещениях Фонда оказалась невозможной (см. выше).
Проще говоря, каким-то небывалым, немыслимым образом я оказался способен сообщить г-же Хэрбс, что же произошло между мной и Сашкой.
Я называю произошедшее небывалым, потому что никогда прежде, от самого детства и по сей день, у меня не получалось как следует передать ни самому себе, ни тем паче другим, что со мной происходит.
Для меня было и остается непреодолимо трудной задачей пускай хоть мало-мальски вразумительно ответить на обычный вопрос: напр., как я себя чувствую и не болит ли у меня чего? Не зная, что сказать, я начинал мямлить, бормотать невнятицу и этим своим недостатком немало раздражал и огорчал сперва родителей, а потом – мою покойную жену Катю.
Но в нашей беседе с г-жой Хэрбс все было иначе. В ней присутствовали не только уже известные читателю прокушенная мякоть между большим и указательным пальцами или неусыпный кинотеатр в горле, но и многое такое, что иначе не вошло бы в эти записки. Так, например, мне удалось растолковать дежурному куратору особенности освещения нескольких мокрых и не до конца развернутых листьев, принадлежащих лозе декоративного винограда, которая под воздействием ветра и дождя частично выпросталась из общего шпалерного переплетения. Упомянутые особенности вызывались тем, что источников света было два: один неподвижный и более яркий, но зато достаточно удаленный – от исправного фонаря на столбе, установленном в аллее, а другой, совсем близкий, но мерцающий и слабый, – от грозящей вот-вот перегореть электрической лампочки без абажура, подвешенной на проволоке, протянутой здесь к празднику Первого мая, да так и не убранной. Этот последний источник света также находился в движении, но, разумеется, амплитуда его колебаний отличалась от той, что была усвоена виноградной лозой. Вся шпалера в целом имела своим основанием сколоченные «в ромбик» частые рейки. Они, в свою очередь, образовывали собой переднюю стенку павильона, где 5 мая, т. е. на День печати, ежегодно проводились книжные ярмарки.
Мы стояли у самого входа в этот более месяца тому назад покинутый павильон, стараясь и укрыться в нем от дождя, но и не потерять из виду привлекшую наше внимание лозу.
– Как ее носит, и как она светится, – сказала Сашка.Она курила едкую сигарету «Прима» – из моих запасов, – и всё тот же ветер поддувал ко мне от Сашкиных уст выдыхаемый ею дым, приобретший запах спелой и даже слегка переспевшей клубники «Виктория» – запах, из которого всегда состояло Сашкино дыхание.
– И после всего, что случилось, вы заняты тем, что ищете фотографию, которая будто бы послужила моделью для этой картины, – покачала головой г-жа Хэрбс. – Ну же, признайтесь: вы сами не слишком верили, что такая фотография существует.
Я отмолчался.
