Приглашенная полностью

– Я опасаюсь, что не смогу представить вам сведения относительно этого предмета, этой столь важной для вас, как я чувствую, фотографии, г-н Усов, – неторопливо и печально отозвалась г-жа Хэрбс. – И это потому, что я сама не располагаю такими сведениями. Но я бы могла навести справки. Уже завтра с утра я обращусь в кураторский отдел, в группу по визуальным искусствам. Вы говорите, что эта lady artist, – она получила от этогоФонда целевую поддержку, не так ли?

– Точно так.

– Очень хорошо, г-н Усов. Это хорошо, потому что теперь мы с вами знаем, что искомую справку мы должны испросить от кураторской группы. Но этого, боюсь, и очень мало, потому что каждый член кураторской группы совершенно независимо отбирает себе подопечных, а в дальнейшем, если этот подопечный признается достойным (одобряется) и становится стипендиатом этогоФонда, точно так же совершенно независимо, по своему усмотрению избирает наиболее подходящие пути к продолжению своей опеки. Мы говорим о приватности, г-н Усов. В том смысле, что мы с вами не можем спросить, кто из кураторов опекает эту lady artist. И даже узнав это, мы не могли бы задать куратору интересующий вопрос, что за фотографию он передал своей подопечной. Если бы она, эта подопечная, совершила какой-то проступок, связанный с той частью ее деятельности, которая имеет отношение к Фонду, вы могли бы обратиться к судебным властям. Но и в этом случае у вас не было бы гарантии, что вы добьетесь желаемого. А почему бы вам просто не попросить эту lady artist скопировать эту дорогую для вас фотографию? Вы, конечно, оплатили бы ее расходы.

Суть моего ответа заключалась в том, что фотографии, возможно, уже нет, а есть картина, портрет, в основу которого положена эта фотография.

– Вы думаете – она уничтожена?! Или возвращена тому куратору, от которого прежде была получена?

Я признался, что никакими сведениями об этом не располагаю.

– А что же картина? Разве нельзя каким-то образом скопировать ее фрагмент?

Мне пришлось пояснить, что на эту мною просьбу последовал категорический отказ. Но т. к. и предполагаемая фотография, равно и сама картина, фактически принадлежат Фонду, я именно рассчитывал, что от Фонда и могут быть получены необходимые разрешения.

Слушая меня, г-жа Хэрбс приготовила две белых кружки с цветными эмблемками бейсбольного клуба Yаnkees и, опустив туда по мешочку довольно дорогого цветочного чаю, до половины наполнила их горячей водой из минуту назад закипевшего чайника.

– А вы не настроены рассказать мне больше, г-н Усов? – спросила она, не отзываясь прямо на мои слова. И я не ощутил в ее вопросе попытки уклониться, какой-либо сыщицкой или врачебной назойливости или хамского любопытства. Напротив. Дежурный куратор превосходила меня возрастом всего-то лет на двенадцать, а значит, годилась мне в старшие сестры, хотя бы двоюродные, и у нее было все то, чего не было у меня, – а у меня здесь была только она одна. Признаться, родственников я никогда не ценил; разве только дядю Сережу с его бесчисленными медалями и, пожалуй, – гостеприимную тетушку Ксению из города Грайворон. Зато теперь и у меня будет кого спросить и с кем поделиться. Мы пили чай со старшей сестрой и вели разговор о моих делах – пускай очень сложных и запутанных, но все же удобообозримых.– Я бы желала что-то сделать для вас, – продолжила г-жа Хэрбс. – Как я вижу, речь идет о фотографии дорогой вам женщины, которую вы знавали в молодости и о которой вы помните до сих пор. Это прекрасно, и вам нечего стыдиться. Как можно стыдиться таких чувств?! Этим должно гордиться, г-н Усов.

Какова бы ни была степень моей увлеченности разговором с дежурным куратором Фонда, я все же не мог не поразиться тому, что г-жа Хэрбс в состоянии потратить на одного-единственного посетителя столь значительную долю своего рабочего дня и даже выйти за его пределы: мы беседовали никак не менее двух часов.

– Мне совестно занимать вас так долго, – сколько-то раз повторил я, но от меня лишь добродушно отмахивались.

За неплотно притворенными дверьми в ее кабинет, где ничто не привлекло к себе моего внимания, на всем протяжении нашей беседы не раздалось ни единого звука. Никто не прошел мимо, никто не произнес хотя бы словцо.