Закат был жарким. Но в связи с невысокой влажностью воздуха, что в этот сезон исключительно редко случается на острове Манхэттен, погода представлялась вполне терпимой и даже, скорее, с некоторыми признаками грядущей осенней – прежде всего степенью отчетливости границ вытянутых конусовидных теней и света на тротуарах.
Сегодня мне следовало бы посетить редакцию, но, рассудив, я поехал в ином направлении, а именно – в галерею-музей «Старые Шляпы». В самом деле, раз уж мне удалось преодолеть ту низкую робость и ту нерешительность, которые столь долго препятствовали мне в устройстве важнейших дел, прикосновенных к Сашке Чумаковой, – и установить отношения с «Прометеевским Фондом», то надобно сразу же, не откладывая, попытаться ответить, отреагировать на оглушительный удар, недавно полученный мной в заведении Нортона Крэйга, – иначе я навряд ли смогу преуспеть в чем угодно дальнейшем.
Достаточно быстрым, но нисколько не суматошным движением я открыл двери, ведущие в галерею, – и увидел, как из глубины зальцы оборотился ко мне навстречу Нортон Крэйг. Но, сделав не более одного-двух шагов, я остановился. На то у меня была своя причина: доступ к той части стены, на которой помещалась картина художницы Макензи, закрывало неуклюжее сооружение вроде накрененного шатра или балдахина. При внимательном рассмотрении я сообразил, что этот объект составляли обычная учрежденская ширма-выгородка (т. н. “cube”) и тяжелая длинная штора, вздетая на полукруглый карниз, закрепленный в стене на расстоянии не меньше фута над картиной.– Макензи будет работать здесь еще около месяца, Ник, – сказал достаточно громко Нортон Крэйг. Ни в его интонациях, ни тем более в выражении лица не содержалось ничего для меня вызывающего. Но я знал его манеру.
– Вот здорово! – отозвался я. – Тогда пока что я загляну одним глазком, что она там наработала за эти дни.
Ответа не последовало.
– Как она управляется в темноте? – оживленно продолжил я. – Или вы туда освещение провели? – При этом я слегка продвинулся в направлении выгородки.
– Hey, Nick, – негромко произнес доселе молчащий Нортон Крэйг, – don’t be a prick [29] .
Мне показалось, что его нарочито вульгарно выраженное недовольство моим чрезмерным будто бы любопытством носило характер более саркастический. Отвечая мне в не свойственной ему манере туповатого североамериканского недоросля, владелец галереи «Старые Шляпы» почему-то счел полезным указать не столько на неуместность моего поведения, сколько, пожалуй, на несоразмерность его, на несовместимость его со всем тем, что здесь по-настоящему говорится, подразумевается и происходит. Словно я попытался обратить наш сугубо деловой и серьезный разговор – в необязательную светскую беседу, в обмен словесными пустяками или отвлеченностями, а он, Крэйг, предлагает мне не валять дурака.
Разве за этим я пришел в галерею «Шляпы»? – разумеется, нет. – Неужто я не знаю, зачем пришел сюда? Конечно знаю. И он знает.
С нарастающей скоростью мы перебросились несколькими репликами, вроде: – Значит, нельзя даже посмотреть? – Такова теперешняя позиция автора, Ник. Макензи еще не закончила свою работу. – Но еще недавно она не возражала, чтобы я увидел ее картину. – Ее позиция теперь изменилась, Ник, – и т. д., и тому под.
Выведенный из равновесия, я попытался было откинуть/отвести полог этого шатра, в котором мою Сашку Чумакову оставили наедине с крысой, однако Нортон Крэйг легко упредил мою руку встречным движением, почти не причинив мне при этом боли. Слово за слово, и я бы мог ввязаться с ним в драку, сперва шуточную, но для меня во всяком случае безнадежную, а то и опасную.
– По-моему, ты малость перевозбужден, Ник, – негромко заметил Нортон Крэйг, и я тотчас же отозвался, что не столько возбужден, сколько разочарован. Вдобавок я не понимаю, кого это
