Насколько утомляла меня добровольная обязанность приятельского общения с Джорджем, настолько любопытен был для меня Нортон Крэйг. И он, казалось, испытывал ко мне добрые чувства. Я был радушно им принимаем всякий раз, когда бы я ни попадал в район Дилэнси, – а посещать его следовало, как правило, днем, не позднее трех-четырех часов пополудни, т. к. в сумерки Нортон отправлялся – цитирую – «навещать своих подопечных»: бездомный люд, из среды которого выходили его пасомые – создатели графических листов для экспозиции в галерее «Икар» – «Старые Шляпы». Нортон возился с ними до глубокой ночи, большей частью пешком проделывая достаточно длинные концы, бывало, что и за пределами острова Манхэттен.
Я считал для себя неловким выяснять у него, где же собираются на ночлег эти удивительные племена; удивительные, потому что при полном внешнем сходстве с людьми не-бездомными, они столь разительно отличаются от них, точно у нас нет общих предков. Это я успел заметить еще задолго до посещений галереи «Старые Шляпы» – и данное открытие относится к тем немногим, которые мне удалось совершить самостоятельно.
Разумеется, я поспешил сообщить о нем Нортону Крэйгу. Выслушав меня, он заметил, что ощущения мои кое в чем справедливы, но по своему неведению я не могу их верно истолковать. Всё дело в точке отсчета: бездомные появились на Земле много прежде не-бездомных, так же как, например, нагие – предшествовали одетым. Вернее будет сказать, что не-бездомные произошли от бездомных. Из этого следует, что возвращение к состоянию бездомного есть возвращение к истокам. Более того: вся история человечества при беспристрастном рассмотрении описывается в категориях войны бездомных предков с не-бездомными их потомками. В этой войне победа осталась за не-бездомными. Тому есть причины, но останавливаться на них он, Нортон Крэйг, не видит толку; впрочем, «ты, Nick, кажешься достаточно сообразительным, и, если у тебя найдется желание и досуг поразмыслить, всё необходимое ты отыщешь самостоятельно». Да это и не важно. А важно то, что на филогенетическом уровне в каждом не-бездомном – гнездится базовая область бездомного, т. е. первоначального человека. Века доминирования не-без-домной культуры выработали в ее носителях подсознательный ужас, отвращение и самую настоящую ненависть к предкам, т. е. к бездомным. Психологически это настолько просто, понятно и доступно, что останавливаться на такой ерунде нет никакой необходимости. Но стоит не-бездомному очутиться вне пределов его привычной, но чуждой его пращурам культуры, как бездомная основа начинает мало-помалу пробуждаться, брать верх, становиться доминантной – и в этом заключается главная опасность для культуры не-бездомных. Ее мощь велика. О каком-либо реванше, возмездии не может быть и речи. Вновь скажу: ее мощь велика – но не безгранична. Она, сама того не желая, ежедневно и ежечасно пополняет ряды бездомных, но число их при этом не увеличивается, оставаясь на определенном уровне. Почему? – Да потому, что срок жизни бездомного в пределах развитой культуры не-бездомных составляет не свыше восьми-де-вяти месяцев. Во всяком случае, осень-зиму большинство их не переживает. И это не находится в зависимости от употребления ими наркотиков или алкоголя. Культура не-бездомных пригодна только для них же. Всех других она так или иначе убивает. В ноябре-декабре бездомные начинают болеть. Любая их болезнь ведет к летальному исходу. Если их не найдут, они погибнут от воспаления легких, или от желудочных инфекций, или от чего угодно. Но чаще они не выдерживают и сами приходят в ночлежки. Оттуда их забирают в отведенные для них больницы, где царствует 100-процентная смертность.
