Стараясь унять волнение, дрожащими руками вытащил Лапицкий сигарету и вдруг сообразил, что освободить домики от станков можно только разломав домики! Выпала из дрожащих рук сигарета, глаза Лапицкого заволокло пеленою. Засопев еще сильнее, он снова принялся ощупывать руками упаковку. И только когда добрался до крохотного, затянутого полиэтиленом окошечка, облегченно вздохнул. Домики можно было спасти! Можно было разобрать станок и небольшими частями удалить через окошечко. Конечно, придется повозиться со станиной — ее надо разрезать автогеном на мелкие куски, — но это не страшно… За поллитру любой заводской сварщик сделает эту работу…
Лапицкий уже успокоился было, закурив новую сигарету, и тут страшная и невероятная мысль обожгла его: он понял, что никто не позволит резать станки! Прозрение было неотвратимым и беспощадным. Лапицкий насупился и, не оглядываясь, зашагал к мусорным воротам. Развел там костерок из ящиков, которые грудой валялись возле железнодорожного полотна, и сел на ящик, сердито шевеля губами. Он чувствовал себя самым несчастным на всей земле человеком.
А когда он чувствовал себя несчастным, лицо его — так уж устроен организм Лапицкого — твердело, становилось строгим и неподкупным. Как-то удивительно напоминало оно в эти мгновения торжественно-строгий зал заседаний Народного суда. И нельзя было без трепета смотреть на Лапицкого в такие минуты. Должно быть, за эту особенность устройства организма — Лапицкий почти всегда чувствовал себя на заводе несчастным — и держали охранника до сих пор на заводе.
На неумолимый Нарсуд Лапицкого и нарвался возвращающийся из Дражни Термометр.
— Э! Э! — вскричал Лапицкий, вскакивая с ящика. — Это откуда такой матрос Железняк?!
И он ловко ухватил Термометра за хлястик фуфайки.
— Да ты что?! — возмутился Термометр. — Может, ты по морде, дедуня, хочешь?
И он рванулся, оставляя в кулаке Лапицкого хлястик, но тот успел схватить Термометра за шиворот.
— Ну, счас я дам тебе, су-ука! — завопил Термометр. — Ты что работягу хватаешь, а? Фингала давно не носил?!
И наверняка бы ударил Лапицкого, но — увы! — не мог размахнуться. За поясом у него, точь-в-точь как гранаты у легендарного матроса, торчали бутылки с вермутом.
Лапицкий сразу оценил свое преимущество.
— А ты ударь! — посоветовал он. — Только смотри, как бы этим фингалом самому не ушибиться.
Потом надул щеки и решительно скомандовал:
— А ну, марш вперед! Счас в караулке акт составим, сразу запоешь по-другому!
Положение складывалось явно не в пользу Термометра. К тому же за заросшей кустами градирней мелькнула шинель начальника караула Бачиллы.
— Ну, чего ты кричишь, дедуня? — пересиливая свой гнев, проговорил Термометр. — Ну что мы? По-людски, что ли, с тобой договориться не можем?
И он чуть повернулся, как бы приглашая волосатую руку охранника к себе за пазуху, где, пригревшись на животе, затаились бутылки с вермутом.
— Ты возьми себе, дедуня, бутылочку! — ангельским голосом сказал Термометр. — Согрейся маленько… Я же понимаю, что холодно целый-то день на улице… Еще как понимаю… Сам ведь работяга, как и ты… Возьми, дедуня. Для тебя, можно сказать, и захватил лишнюю бутылку. Что мне, жалко, что ли, если человек хороший?
Лицо Лапицкого чуть потеплело. Может, оно и походило сейчас на суд, но суд этот был уже не народным, а товарищеским, где, как известно, и надо вроде бы осудить человека и все понимают, что надо, но подсудимый — твой лучший приятель, и как же осудишь его?
— Ладно уж… — вытаскивая пригретую бутылку, пробормотал Лапицкий. — Иди с богом… Что я, нелюдь какой, что ли? Чего я тебе жизнь молодую ломать буду? Сам в твоем возрасте был…
И словно бы поглаживая, провел волосатой рукой по спине Термометра.
Термометр юрко скользнул в сторону, а Лапицкий повернулся лицом к мусорным воротам, за которыми простиралось перерытое канавами заводское поле. И Бачилле, уже вышедшему из-за градирни, показалось, что зорко вглядывается охранник в даль, высматривая подступающую к заводу опасность… Но не первый год работал Бачилла в охране и, разумеется, не обманулся и на этот раз. Ускорил шаг и встал рядом с Лапицким, который пил из горлышка вермут.
— Комиссия?
— Не-е… — отрываясь от бутылки и надувая щеки, ответил Лапицкий. — Сам деньги давал. Холодно здесь, вот и попросил принести, чтобы совсем на посту не замерзнуть. Я же вторую смену роблю. Еще с ночи не отогрелся…
— Да… — деликатно согласился Бачилла. — Холодно сегодня. Я вот тоже иду приглядеть, как там на сбыте контейнер загружать будут, так не знаю даже, выстою ли…
— Да… Холодно…
— Градусов десять мороз давит…
— Больше, наверно… — вздохнул Лапицкий. — Гусятницами, что ли, контейнер грузят?
— Не! — помотал головой Бачилла. — Солдатиками.
— Вот ведь народ! — возмутился Лапицкий. — И солдатиков тащат! — И видя, что начальник караула не собирается уходить, скрепя сердце предложил: — Да ты сядай… Может, потянешь трошки?
Нежадным человеком был Лапицкий. Только вначале ему не хотелось делиться выпивкой. Но вот сообща прикончили бутылку, и Лапицкий сразу подобрел.
