- Вам придется подождать дождей. Сейчас река обмелела.
- И долго надо ждать?
- Ну, месяц... два.
Они прикончили "Холодный дом" и дочитывали "Домби и сына", когда пошли дожди.
- Мне пора готовиться к отъезду.
- Нет, нет, это невозможно. Индейцы не станут делать лодку в сезон дождей. У них такой предрассудок.
- Вы могли бы меня предупредить.
- Разве я не упоминал об этом? Значит, забыл. На следующее утро, пока мистер Тодд хлопотал по хозяйству, Тони, притворившись, как мог, что слоняется без дела, ушел через саванну к индейским хижинам. На пороге одной из них сидела группка пай-ваев. Когда Тони подошел, они не подняли на него глаз. Он обратился к ним с несколькими словами на макуши, которые перенял за время путешествия, но пай-ваи ничем не показали, понимают они его или нет. Тогда он нарисовал на песке каноэ, знаками показал, как работает плотник, поткал пальцами от них в себя, затем нацарапал на песке контуры ружья, шляпы и некоторых других наиболее общепризнанных предметов обмена и знаками показал, как он передает эти вещи им. Одна из женщин захихикала, остальные продолжали сидеть с тем же непроницаемым видом, и он удалился ни с чем.
В полдень за едой мистер Тодд сказал:
- Мистер Ласт, индейцы мне сообщили, что вы хотели с ними договориться. Проще передать все, что вам нужно, через меня. Вы понимаете, правда ведь, что они ничего не делают без моего разрешения. Они считают себя, и во многих случаях вполне правильно, моими детьми.
- Да, кстати говоря, я спрашивал их о каноэ.
- Так они мне и сказали... А теперь, если вы уже поели, мы могли бы прочесть следующую главу. Меня очень захватила эта книга.
Они закончили "Домби и сына". Почти год прошел с тех пор, как Тони покинул Англию; мрачное предчувствие, что его заточению не будет конца, нахлынуло на него с особой силой, когда он нашел между страницами "Мартина Чезлвита" исписанный карандашными каракулями документ:
"Год 1919.
Я Джеймс Тодд из Бразилии обитаю Барнабасу Вашингтону из
Джорджтауна, если он закончет книгу Мартин Чезлвит отпустить его как
кончет".
За сим следовал толстый карандашный крест и после него:
"Этот крест поставил мистер Тодд подписал Барнабас Вашингтон".
- Мистер Тодд, - сказал Тони, - я должен поговорить с вами откровенно. Вы спасли мне жизнь, и когда я вернусь к цивилизации, я постараюсь вас вознаградить, как только смогу. Я дам вам все, что вы захотите, в разумных пределах, конечно. Но сейчас вы держите меня здесь против моей воли. Я требую, чтобы вы меня освободили.
- Кто вас держит, друг мой? Я вас ни в чем не стесняю. Уходите когда хотите.
- Вы отлично знаете, что я не могу уйти без вашей помощи.
- В таком случае вам придется улещать старика. Прочтите мне еще главу.
- Мистер Тодд, я готов поклясться чем угодно: когда я доберусь до Манаоса, я подыщу себе заместителя. Я найму человека, который будет читать вам весь день напролет.
- Но мне не нужен никто другой. Вы прекрасно читаете.
- Сегодня я читал в последний раз.
- Ну что вы, - вежливо сказал мистер Тодд.
Вечером к ужину принесли только одну тарелку с вяленым мясом и фариньей, и мистер Тодд ел в одиночестве. Тони лежал, глядя в потолок, и молчал.
Назавтра в полдень опять была подана только одна тарелка, и мистер Тодд держал на коленях взведенное ружье. И Тони начал "Мартина Чезлвита" с того места, где они остановились.
Недели тоскливо тянулись одна за другой. Они прочли "Николаса Никлби", и "Крошку Доррит", и "Оливера Твиста". Потом в саванну забрел полукровка-золотоискатель, один из тех одиноких бродяг, что скитаются всю жизнь по лесам, поднимаются по течению мелких ручейков, намывают гравий, набивают унция за унцией кожаный мешочек золотым песком и в результате по большей части погибают от лишений и голода с золотишком на пять сотен долларов вокруг шеи. Мистера Тодда раздосадовал приход золотоискателя, однако он дал ему фариньи и через час выдворил. Но за этот час Тони успел нацарапать свое имя на клочке бумаги и сунуть его золотоискателю.
С тех пор он жил надеждой. Шли дни с их неизменным распорядком: кофе на восходе солнца; утро, проведенное в праздности, пока мистер Тодд ковыряется на ферме; фаринья и tasso в полдень, днем - Диккенс, на ужин фаринья, tasso, иногда какой-нибудь плод; с заката до рассвета - молчание, в говяжьем жиру едва тлеет фитилек, над головой смутно виднеется пальмовая кровля; но Тони был спокоен; он верил и надеялся.
Когда-нибудь, в этом году, а может, и в следующем, золотоискатель забредет в бразильскую деревушку и поведает там о нем. Гибель экспедиции Мессингера не могла пройти незамеченной. Тони представлял себе, с какими шапками выходили тогда газеты; наверное, поисковые партии и по сю пору прочесывают те места, где он проходил; в любой день в саванне могут зазвучать голоса англичан, и сквозь заросли с треском ворвется веселая ватага искателей приключений.
