— Это вам, небось, Тёскэ сказал? Вот уж кто любит это занятие. Сколько я ему говорил: брось, до добра не доведёт… Только получит жалованье, и уже нет ничего, будто ветром сдуло… Он вечно клянчил деньги у Эйсаку, да ещё делал это как бы от моего имени, стащил мою печатку и пользовался ею, давая расписки, потому-то я и оказался замешанным.
— Да… — задумался Тикаки. Кто из них двоих говорил правду — Тёскэ или Рёсаку? Оба уверяли, что злодей не он, а другой. Тем не менее суд квалифицировал преступление как совершённое по сговору с равной ответственностью и приговорил обоих к смертной казни. Могли ли судьи, доскональнейшим образом изучившие улики, ошибиться? Даже если допустить, что судебная ошибка не такое уж редкое явление, может ли он, офицер юридической службы, взять на себя смелость усомниться в правильности судебного решения? В конце концов, единственное, что он может сделать в настоящее время, это вылечить Тёскэ. Но достаточно ли этого?
— Кажется, на первом слушании суд склонялся к тому, чтобы принять решение в твою пользу? То есть Тёскэ, как исполнителя, приговорить к смертной казни, а тебе, как пособнику, дать пожизненное?
— Нет, — Рёсаку, подняв лицо, яростно затряс головой. — Ничего подобного не было. Да я никакой и не пособник вовсе. Я невиновен, а потому меня должны были вообще оправдать. Я сказал адвокату: если вы сами сомневаетесь в моей невиновности, то что говорить о судьях? Сказал, что отказываюсь от его услуг. Я этого адвоката нанял сам, продал землю и нанял. Но он оказался никудышным и провалил дело. Стал вешать мне лапшу на уши — мол, пожизненное — это в моём деле большая удача… Ну я и плюнул ему в морду. А ему всё нипочём, знай твердит, пожизненное да пожизненное. Вот я от него и отказался. И на втором слушании пустил дело на самотёк, согласился на казённого адвоката. И знаете, этот адвокат оказался очень неплохим, уж во всяком случае, куда лучше моего… Он сразу добился, чтобы судебное разбирательство шло отдельно, дескать, негоже меня и Тёскэ сталкивать лицом к лицу. Но всё равно ничего не вышло. Даже хуже, чем раньше, — вынесли смертный приговор. Жена плакала-убивалась, жуть. Деток ей, видите ли, жалко. Я ей и говорю — уж если кого и жалеть, то только меня. Нечего было так возиться с этой неблагодарной свиньёй Тёскэ. И вообще хватит, мол, реветь, говорю, лучше скажи детям, когда вырастут, чтоб никому не верили, объясни им, говорю, что все люди до одного брехуны и мерзавцы и верить нельзя никому — ни брату, ни сестре, ни родным, ни близким, ни прокурору, ни судьям. Это моё единственное им напутственное слово. И тогда жена сказала мне странную вещь. Мол, мой братец, папаша этого треклятого Тёскэ, пустил слух, что на первом же слушании я сдрейфил и свалил всю вину на Тёскэ, в результате получил пожизненное и исправительные работы и теперь спокойненько отбываю срок… Наверняка это ему Тёскэ сказал. Сколько ещё он будет врать и морочить людям голову? Вот уж мерзкая тварь! Я вовсе не трус, который дрожит за свою жизнь. Если бы я за себя боялся, дело было бы решено ещё на первом слушании. А я стоял на своём, пока вместо пожизненного не получил вышку. Но ведь противно ни за что ни про что носить на себе клеймо убийцы! А вам как кажется, похож я на убийцу?
— Пожалуй, что нет. — Тикаки потряс головой и, желая подбодрить своего собеседника, подмигнул ему.
Рёсаку с довольным видом рассмеялся, но в смехе его Тикаки почудилось что-то нарочитое.
— Вот, значит, как, вот оно как… Значит, не похож? Ещё бы! Я ведь и не убийца! Всю свою жизнь честно трудился, обрабатывал в поте лица свой клочок земли. А что это у него за невроз? Впрочем, так ему и надо! При всех своих дурных наклонностях он трус, каких мало… Чуть что, принимается хныкать, всего боится…
— А что, Тескэ и раньше был трусоват?
— Да, всегда. Раз вдруг завёлся — якобы один местный бандит обещал его убить, — перестал ночевать в спальне, уходил на ночь в амбар-
Я потом разузнал, — ничего подобного, ни о чём таком и разговора не было, всё сам же и выдумал. Да, он трусоват, это точно… Совсем негодящий парень, а уж послушать его… И чего он только не выдумывал из чистого бахвальства! И представьте себе, соврёт, а потом сам начинает верить в то, что сказал.
— Значит, когда он врёт, то верит, что это правда. Забавно. — Вдруг заинтересовался Тикаки. Кое-что из сказанного Рёсаку перекликалось с тем, что было известно ему по медицинской литературе.