— Но ведь никто не смотрит. — Я прижался губами к её губам. Её рот на миг приоткрылся, и тут же она снова плотно сжала губы. Я был так поражён, что невольно разжал руки, и в следующее мгновение она уже медленно шла прочь по пляжу вдоль самой кромки волн. Я бросился за ней сквозь опускающуюся тьму. Мы молча шли рядом и очень скоро продрогли до костей на ночном зимнем ветру. Возле гостиницы она торжественно, как судья, оглашающий приговор, сказала:
— Мне звонила твоя профессорша. Она сказала, что мне лучше держаться от тебя подальше, потому что у тебя туберкулёз и я могу заразиться.
— Вот оно что… — протянул я и замолчал, не зная, что сказать. С одной стороны, я разозлился на мать, с другой — почувствовал себя виноватым. Конечно, мать поступила подло, позвонив Мино, это просто возмутительно, я сразу представил себе, каким это было для неё шоком, и настроение у меня совсем испортилось. Но я тоже хорош! Надо было сообщить ей о своей болезни сразу же, как только мне о ней сказали, мы бы вместе всё обсудили! Надо же быть таким идиотом! Ничего ей не сказал, то есть, по существу, предал её, да ещё и пустился во все тяжкие, надеясь избавиться от чувства вины!
— Прости, я не должен был скрывать это от тебя. Я очень виноват перед тобой.
Она не отвечала, лицо её терялось во тьме. Начав говорить, я уже не мог остановиться:
— Ты сердишься? Ты меня возненавидела? Хорошо. Если я тебе противен, давай не будем какое-то время встречаться. Я постараюсь вылечиться как можно быстрее. И больше не буду так глупо себя вести. Ты только жди меня, ладно? Как только я выздоровлю, мы снова будем вместе.
Когда мы вернулись в номер, ужин уже был готов. Я сразу же стал укладывать вещи. Когда, попрощавшись, я подошёл к двери, она вдруг сказала:
— Нет, вернись.
Я тут же повернул назад, словно собака, которая по первому зову хозяина бросается к нему, неистово вертя хвостом. Я утратил свободу: раньше я с удовольствием подтрунивал над Мино, а теперь уже не мог себе этого позволить. Мне захотелось напиться, и я выпил раза в три больше обычного — бутылочек десять сакэ. Потом мы легли, и Мино первая обняла меня. Но когда она, словно прося прощения, приблизила ко мне свои губы, я решительно отстранился и зарылся лицом в ложбинку между её грудей. Моя голова отяжелела, её словно засасывало в какую-то вязкую тьму, и мне невольно вспомнилось, как когда-то Мино нарочно топила меня в воде. «Вот бы сейчас умереть», — подумал я.
На рассвете я неожиданно проснулся. За окном кричали вороны. Кричали такими противными голосами, будто хотели выклевать мне сердце. Издалека доносился монотонный плеск волн. Где-то звонил колокол. Его глухие удары отдавались в ушах. Мино спала рядом, по грудь накрытая одеялом, из-под него выглядывал аккуратно расправленный воротник ночного халата. Я поднялся, чтобы попить, и едва не упал. На мне тоже был ночной халат. Я вспомнил, что ночью у нас так ничего и не получилось. В тёмном море, где-то у противоположного берега, плавали редкие огоньки. Они светились каким-то неприятно маслянистым светом. Не сводя глаз с профиля Мино, я выпил воды. Вороны всё не унимались. Одна из них, жирная и большая, сидела совсем близко на телеграфном столбе. Она была вся чёрная: и глаза, и клюв, и ноги, Почему-то она напомнила мне Ясиму. И ещё дикого гуся, которого мы видели однажды на пруду Синобадзу. Мои руки сильно дрожали, впрочем, так бывало всегда с похмелья. Кое-как я натянул на себя одежду, положил все имеющиеся у меня деньги у изголовья и вышел. Дойдя до шоссе, сел в первый автобус и поехал домой.