— Он ко мне хорошо относился. Всегда присылал деньги на жизнь, делал всё, что полагается мужу. Потом почему-то вдруг пропал и больше двух месяцев не появлялся. Я соскучилась и с дочкой пошла к нему в Кавагути. День был очень холодный, ветреный, я позвонила у двери, мне сначала ответили, но, когда я назвалась, отвечать перестали. Я долго ждала, но тут дочка стала жаловаться, что замёрзла, и мы ушли. Ночью у меня голова горячая стала, я не могла заснуть. К утру похолодало; старшей дочке захотелось пи-пи, я её отправила в туалет. Когда она вернулась, я прижала её к себе, стала баюкать, и тут мне стало так её жалко — я подумала, вот вырастет она, а ничего хорошего в её жизни не будет. «Хочешь с мамой уехать далеко-далеко?» — спросила я её, и она радостно так заулыбалась. Я ей объяснила, что далеко — это значит умереть, тогда она покачала головой и сказала, что умирать не хочет, потому что там ей будет слишком одиноко. «Там тебе вовсе не будет одиноко», — утешала я её, и спела песенку о дожде: «Дождик льётся, где ты, где ты, светлая луна…», дочка её очень любит. Она стала подпевать, и мы спели хором. Тогда я размотала полотенце, которое лежало у меня под головой, и прошептала ей на ушко: «Ну, а теперь прощай, ладно?» Она заулыбалась, тут я и задушила её полотенцем. Она сразу же умерла — петуху свернуть шею и то труднее. Тогда я её поцеловала: «Ах ты моя бедняжка!» — и задушила младшую девочку. Она вырывалась, но всё-таки тоже быстро умерла. Оставался мальчик; он совсем ещё маленький, полотенце для него было великовато, поэтому я из аптечки вынула бинт и задушила его бинтом. Такой послушный малыш — умер сразу же. Потом я вскипятила воды и обмыла всех троих, как полагается, потом нарядила их получше. Вроде как в детстве наряжала любимых кукол. Потом надела траурное платье и подкрасилась. Посмотрела в зеркало — такая молоденькая, совсем как когда мы с ним только познакомились. Я хотела повеситься, но не могла найти ничего подходящего, только ремни да какие-то шнурки. Тогда я вышла на улицу. Было уже темно. Шла по берегу реки, там был мост, я залезла на перила и прыгнула в воду. Но река оказалась совсем мелкой, и утонуть мне не удалось, я нарочно держала лицо под водой, чтобы умереть, но вода была такая жирная и так воняла… Тут пришли какие-то люди, вытащили меня на берег и на «скорой» отвезли в больницу. Пришёл главный начальник и спросил меня: «Ты убила своих детей?» Мне стало грустно, и я заплакала. Я так плакала, что мне сделали укол, а когда проснулась, рядом был муж; он стал меня бранить, говорил, зачем ты такое сделала.
Начальник объяснил ему, что надо соблюдать закон, на меня надели наручники и отвели в камеру предварительного заключения. Там были одни мужчины, они меня утешали, мол, что ж ты так, сестрица, давай, гляди веселей. Пришёл муж и сказал, что детей уже похоронили и что он мне больше не муж, стал требовать, чтобы я поставила печать на какую-то бумагу, и я приложила большой палец. Потом стены в той камере стали темнеть, да, темнеть, меня перевели сюда, а тут ещё темнее, а сегодня во время суда вдруг раз — и полная тьма.
Тут лицо женщины исказилось, и она повалилась ничком на пол. Хрупкие плечи затряслись, из глаз покатились слёзы.
— Что с тобой? — Тикаки хотел окликнуть женщину, но её имя вдруг выскочило у него из головы.
— Нацуё Симура! — позвала из коридора начальница зоны.
Нелепо вышло, подумал Тикаки. Своим криком она могла вывести женщину из гипнотического сна. Войдя в камеру, начальница, деланно улыбаясь, сказала:
— А я слышала, всё слышала! Ты всё прекрасно помнишь! Достаточно, чтобы получить приговор. Так что успокойся, всё расскажи и быстренько отделаешься. Вот уж не повезло тебе! Теперь, если будешь хорошо себя вести, твоим детишкам на том свете будет лучше.
— Не помню, ничего не помню, всё забыла! — раздражённо закричала женщина.
— Да ты только что всё помнила. Что ты сделала со своими детьми? Отвечай!
— Не знаю, ничего не знаю.
— Что ты сделала со своими детьми? Говори! — рассвирепела начальница.
Женщина затрясла головой. Тикаки сделал начальнице знак глазами. Он вышел в коридор, и начальница сразу же последовала за ним.
— Она всё прекрасно помнит, только придуривается, что всё забыла. Вот нахалка! Я-то уж готова была её пожалеть — слабая женщина, что с неё возьмёшь.
— И всё-таки она всего лишь слабая женщина. Она ничего не может с собой поделать. Она на самом деле не помнит ничего из того, о чём только что говорила.
Тикаки подумал, что надо бы объяснить начальнице, в чём суть болезни Нацуё Симура, но только с чего начать? Как расскажешь о бессознательном и гипнозе, о душевных страданиях и душевном гнёте, о раздвоении личности, об амнезии? В действиях женщины, если проанализировать их с точки зрения психопатологии, нет ничего странного, — напротив, это самый обычный, весьма типичный случай. Но даже если он сумеет всё это объяснить, ему вряд ли удастся облегчить страдания Нацуё. При такой психической травме это весьма затруднительно.