Этот человек всегда сидел лицом к стене и, предоставляя окружающим возможность созерцать свою сутулую спину, рисовал в студенческой тетради космические корабли. Пальцы его крепко сжимали шариковую ручку, а с лица не сходило выражение серьёзности, достойное священника, служащего божественную литургию. Этой литургией он наслаждался один, не обращая внимания на звучавшие диссонансом вульгарные вопли окружающих. Он рисовал целыми днями, с того мгновения, когда на тетрадку падал первый, ещё совсем слабый, солнечный луч, до минуты отбоя, когда выключали освещение, рисовал, отрываясь только на самое короткое время, необходимое для еды и отправления естественных надобностей, рисовал с прилежанием, в которое вкладывал всю накопившуюся в нём энергию, рисовал со стоическим упорством, ни на миг не меняя позы. Космические корабли на его рисунках представляли собой соединение окружностей, овалов, прямоугольников, параллелограммов и прочих геометрических фигур, но, поскольку он рисовал их от руки, не пользуясь ни линейкой, ни циркулем, линии получались неровными, и, несмотря на всю его основательность, прилежание и стоическое терпение, рисунки казались нечёткими, сделанными на скорую руку, на что время от времени ему указывали как соседи по палате, так и случайные посетители. Однако его это не смущало, он свято верил, что все его рисунки в равной степени представляют собой большую ценность, что каждый из них уникален, оригинален, является новым словом в космонавтике и должен рассматриваться как весомый вклад в развитие космических исследований. Он с некоторой даже жалостью смотрел на тех, кто посмеивался и издевался над ним, самого его вполне удовлетворяло то, что он делал, и энтузиазм его был поистине неиссякаем. К тому же он не чувствовал себя одиноким, он постоянно слышал голоса пришельцев из космоса, видел их, близко общался с ними; ему удалось наладить связь с жителями многих других планет, и все они хвалили нарисованные им космические корабли, признавали их ценность и превозносили его добросовестность, трудолюбие и стоическое упорство. Поэтому если допустить существование счастья как некоего душевного феномена, порождаемого исключительно человеческим сознанием, то этот человек был абсолютно счастлив…
Трещины и грязные пятна на стенах, выхваченные светом люминесцентных ламп, свидетельствуют не столько о ветхости и усталости этих стен, сколько об их солидности и непоколебимости, — они простояли много десятков лет и будут стоять ещё столько же. Тикаки подумал о том, что вполне материальное сооружение, которое называют тюрьмой, зиждется на духовной деятельности, которую принято называть заботой об общественной справедливости и порядке, и что эта духовная деятельность так же солидна и непоколебима, как эти стены. Идя по стиснутому стенами подземному ходу, слушая, как отдаётся от стен негромкий звук его шагов, он вспомнил о человеке, рисовавшем космические корабли.