Прохладно.
Вчера, ближе к обеду, вдруг пришла мать. Сказала, что ночевала в доме старшего брата на холме Тэндзин и решила по дороге навестить меня. Как всегда, в европейском платье, строгом, как у монашки, и звенит бубенчиками. На груди пятно от супа. Тут же принялась взахлёб рассказывать о моём парижском братце. Она так рада, что он приедет на Рождество! Уже начала убираться в доме, чтобы брату с женой там было удобно, хотя впереди ещё целых три месяца.
Вчера мать ходила на встречу выпускниц своего женского университета. Всю дорогу от станции она прошла пешком, опираясь на палку. Ей хотелось вспомнить былые дни. Когда-то она проходила этот путь минут за десять, теперь ей потребовался целый час. С её курса остались в живых только двое — мать и ещё одна женщина. Говорит, их там угощали, потом был концерт, они слушали хор, смотрели танцы, потом их самих попросили сказать несколько слов, как старейших выпускниц. В общем, она была очень довольна, и я за неё порадовался.
Оказывается, брат перестроил дом. Лет десять назад он разрушил тот, где я провёл свои детские годы, и по собственному проекту воздвиг пятиэтажное, похожее на башню здание, а рядом — домик с белоснежными стенами, похожий на монашескую келью. Брат — известный архитектор, фотографии этого его башнеобразного дома я видел в иллюстрированном журнале. Причём меня поразил не столько сам дом, сколько открывающийся от него вид. Вокруг, там где был торговый квартал, словно грибы после дождя, выросли высотные здания… Во времена моего детства эта улица выглядела совсем по-другому. Дома были в основном невысокие, многоэтажных — всего два или три. Улицы меняются, люди стареют, время отсчитывает минуты и часы.
Мать сказала: «Я хотела бы умереть раньше тебя». У неё всё лицо в морщинах, и, хотя она сказала это вполне серьёзно, у меня возникло ощущение, будто она улыбается. Да, наверное, в её возрасте к смерти вряд ли стоит относиться серьёзно, лучше встречать её с улыбкой.
«Лучше живи лет до двухсот», — сказал я ей.
И тут она вдруг расплакалась. Она так ужасно рыдала, что присутствующий при свидании надзиратель перепугался и дал дополнительное время, но она не могла больше говорить, так и ушла, вся в слезах.
Да, мать тоже постарела. Раньше она никогда не позволяла себя плакать на людях… Мне так хотелось погладить её по спине. Так хотелось вытащить носовой платок и утереть ей слезы.
Знаешь, в данный момент я пишу письмо матери. Я написал, чтобы она не забывала о том, как ей приятно было на встрече выпускников, чтобы не беспокоилась за меня… Ужасно сознавать, что я ничем не могу её утешить. Это выбивает меня из колеи. Что же мне делать, Эцуко? Сижу, смотрю на твоих кошек и думаю — интересно, окажись ты на моём месте, смогла бы ты что-нибудь придумать?.. Ну вот! «Прежде всего — долой уныние!» Это ты сказала или это слуховая галлюцинация?
Но ведь я действительно слышал твой голос. Спасибо. Взял себя в руки, и настроение стало безоблачным. Как это небо — оно ведь сегодня такое чистое, как на самом дне Вселенной.
Мать сказала, что её сад в Хаяме весь в цветущих космеях. Она очень любит цветы, пташек, собак, кошек, море. Без них она и дня не может прожить. Я сказал, может ей переехать к брату, одной тяжело, но она заявила — в Хаяме ей очень хорошо и уютно, и вообще она не мыслит жизни без собственного сада. И похвасталась, что недавно заказала садовнику новые саженцы.
Я очень бодр, жизнерадостен, могу читать, сделал зарядку… Да, ещё написал письмо матери. И всё благодаря тебе. Твоим телепатическим способностям, моя маленькая, шаловливая, добрая фея.
