Сегодня мать была ласковая и улыбчивая. Казалось, она забыла о том, что совсем недавно плакала, и я тоже сделал вид, что ничего не помню.
Свидание с ней привело меня в такое хорошее настроение, что мне захотелось есть, я пошарил в шкафчике и извлёк оттуда лимон. Проделал в нём дырку и теперь, посасывая его и морщась — ну и кислятина! — пишу это письмо, а Кока надо мной смеётся. Радость всегда вызывает у меня острый приступ голода, сестра Кунимицу наверняка сочла бы подобное поведение вульгарным и осенила бы себя крестом, возведя очи к небу. Знаешь, что хранится в моём шкафчике, высота которого один метр, ширина — пятьдесят сантиметров, глубина тоже один метр? А вот что — две сладкие булочки, три лимона, две банки мясных консервов, две банки консервированного лосося, баночка клубничного джема, один пакетик с орешками. Это мой неприкосновенный запас. Мать сегодня спрашивала, что мне принести. На самом деле мне ничего не нужно, но я притворился, будто страшно голоден, и попросил консервированные персики и баночку маринованного лука. Ей ведь приятно что-нибудь мне передавать. А мне приятно, когда ей приятно, поэтому я и делаю вид, что мне что-то нужно. В письмах она торжественно именует меня «дорогим Такэо», а во время свиданий зовёт просто Такэ-тян, как какого-нибудь скворца. Очевидно, даже будучи уже немолодым человеком, я всё равно кажусь ей ребёнком.
А, вот и кипяток принесли… Сделал себе кофе, а когда пил его, прямо передо мной возникли два крошечных крысёнка. Во время сезона дождей по приказу тюремного начальства мы переловили всех крыс, но, по-видимому, откуда-то проникли новые. Без всякого страха они приблизились ко мне, но тут из норы их позвали родители, и они удрали.
За окном стрекочут сверчки. Дует прохладный ветерок. Смеркается. Читаю. На этот раз — Евангелие в переводе Торадзи Цукамото. Я его столько раз перечитывал, что обложка совсем замусолилась и истрепалась, и всё же осенней порой так приятно омывать душу чистой водой. Если этого не делать, она начнёт смердеть.
Ой, уже ужин…
Покончил с ужином и теперь пишу тебе письмо под неумолчный стрёкот каких-то сверчков.
Какие же милые эти крысята! Бросишь им кусочек хлеба или огрызок от груши, они дождутся, когда я отвернусь, и утаскивают. Умываются лапками, чешутся, как собаки, уткнувшись носиком в живот, попискивают, переговариваясь друг с другом. Сейчас опять буду читать.
