Мы садимся на электричку. В обшарпанном вагоне раскачиваются растрескавшиеся от сухости поручни, свисают клочьями рваные багажные сетки. Линия Энодэн. Вот поезд выныривает из туннеля, мы выходим и идём по вьющейся по холму дороге. Поднявшись по крутой лестнице, оказываемся у дома Иинумы. В холле с видом на море какая-то женщина играет на рояле. Тут же шумная, развязная компания из молодых мужчин и женщин, они пьют вино, пересмеиваются, режутся в маджонг… Мне становится жалко играющую на рояле женщину. Это Кикуно — младшая сестра Иинумы. Длинное, тонкое тело раскачивается на стуле. Доносится аромат духов. Женщина не оборачивается, но я всё равно знаю, что это Эцуко Тамаоки. Мы выходим в сад. На свисающем с рамы плюще — оранжевые цветы. Текома китайская, она цветёт в середине лета. «Ты прекрасно играешь на рояле». — «Да нет, куда мне до Кикуно». — «А я тебе говорю, что ты играешь лучше». Ветер усиливается, волосы Эцуко взлетают и сачком накрывают мне лицо. Её белое ушко оказывается прямо у моих губ. Дотрагиваюсь до него, она изогнувшись, отскакивает. Она знает, что в прошлом я был трупом, хранящимся в формалине, а ещё раньше — осуждённым, которого в конце концов казнили, а ещё раньше — убийцей.
Маслянистые волны лижут берег. В песке — обрывки водорослей, какие-то щепки, больно впивающиеся в босые пятки. Я бегу вперёд, рисуя в воображении фигуру в купальнике, но, обернувшись, вижу женщину в траурном платье. «Садись в лодку», — распоряжается она, и я подчиняюсь. Да и как не подчиниться этому звонкому, чистому голосу, каждое слово отдаётся эхом в тёмной пещере моего тела. Лодка медленно движется вперёд, раздвигая тяжёлые волны. Стройный лодочник работает веслом, поскрипывают уключины, эта лодка — лодка мёртвых, а лодочник — Харон.
Время идёт, а лодка уплывает всё дальше и дальше, я успеваю свыкнуться с тьмой и тряской, но вот над будто залитым тушью горизонтом начинает светлеть небо. Рассвет — думаю я, и в тот же миг на меня нападает безотчётный страх. Ночь не должна кончаться. Одного жажду я — вечной тьмы.
Слепящая белизна постепенно захватывает всё большее пространство. Я пытаюсь спрятаться за женщину. Но её нет. Лодочника тоже нет, я один в пустоте. Совсем один, пронзённый острым жалом света.
Полумрак. Свет был всего лишь обманом чувств. Я лежу на жёстком тюремном матрасе в погруженной в сумрак камере. Стена, стена, стена. В окне, освещённом светом ртутной лампы, по-прежнему висит молочно-белое небо. К счастью, всё ещё ночь. Утром мне предстоит изведать неведомое. Где-то там, на краю утра, есть крутой обрыв, за которым свет уже не будет предвестником нового дня. У меня — впервые в жизни — будет только половина утра. Милая ночь! Мирное жилище!
Мне так уютно, так покойно в этих стенах. Бом-бом-бом — пугают меня часы. 3 часа 44 минуты. Протягиваю руку, чтобы их остановить. Но закрученная до отказа пружина не поддаётся. Бом-бом-бом — хохочут часы. В конце концов запихиваю их на самое дно картонной коробки, заваливаю сверху одеждой, и мне удаётся немного приглушить их тиканье. Всё ещё хочется спать. Мозг разбух, насквозь пропитанный усталостью. И всё-таки засыпать нельзя. Надо писать маме и Эцуко.
Встаю, сажусь за стол, пишу и вдруг осознаю — всё это мне снится. Снова откидываю одеяло, снова встаю. Начинаю писать письмо и опять понимаю — это во сне. Снящееся тело отделяется от реального, встаёт, садится за стол, реальное остаётся лежать на месте.
Какая-то сила поднимает меня в воздух. И стены, и пол вместе со мной набирают высоту, будто я еду в лифте. Резкими толчками продвигаюсь вверх. Стены и пол исчезают, а я, по-прежнему находясь в горизонтальном положении, продолжаю подниматься всё выше и выше. Одежда спадает с тела, я остаюсь нагим. С пустыми руками ухожу «туда», на «ту сторону». «Наг я вышел из чрева матери своей, наг и возвращусь». Меня охватывает радостное нетерпение — когда же наконец я окажусь в потустороннем мире? Поднимаюсь всё выше и выше, плаваю в вязкой тьме.
И вдруг — начинаю падать. Вниз, на дно тьмы, на дно гигантского колодца. Опять пришло
