Сжавшись в комок, как зародыш в материнской утробе, обдумываю технику приземления. Я должен как можно ловчее приземлиться на «той стороне». Внизу возникает холм Тэндзин, видны ряды домов. Тут я начинаю понимать, что
Вот и наш дом на холме Тэндзин. Через окно второго этажа проникаю в кабинет Икуо. Аккуратные ряды книг в шкафу, письменный стол. Крадучись, подхожу к двери, ведущей в соседнюю комнату, и прислушиваюсь. С той стороны кто-то есть. Через приоткрытую дверь протискиваюсь туда. Там висит полог от москитов — значит, сейчас лето. Под ним какая-то возня, я всматриваюсь, и во мне вспыхивает желание. Под пологом совокупляются мужчина и женщина. Молодой
Икуо наваливается сверху на молодую маму. Его желание стремительно нарастает, вот-вот прорвётся.
Проснулся. Какой странный сон. Из-за него от сонливости не осталось и следа. Я вернулся в явь.
Тёмно-синее небо начинает светлеть. На видном в окно крошечном клочке — ни облачка. Каркает ворона, где-то далеко лает собака. Доносится стук молотка, наверное, рядом строится дом и работы ведутся даже ночью. Автомобилей ещё не слышно. С каждой секундой небо светлеет всё больше. Сворачиваю матрас и сажусь.
Задумываюсь о маме и Икуо, но мысли разбегаются, слова остывшей, ни на что не годной золой осыпаются вокруг привидевшегося. Почему-то душу сжимает глубокая печаль. Господи, прости маму. Прости брата. Прости меня, грешного, увидевшего этот сон.
Открываю Библию и начинаю читать главу о Гефсимании. «Душа моя скорбит смертельно». «Вот, приблизился час». «Да будет воля твоя». «Настал час». Встав на колени, беру Молитвослов и начинаю читать «Господню молитву» и «Де Профундис». «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! Услышь голос мой».
Теперь небо серовато-голубое. Blue salvia. «Настал час». Залезаю на стол и напряжённо вглядываюсь в мир за прозрачным стеклом. Над высокой бетонной стеной возвышаются жилые дома, вдалеке — небоскрёбы, на крыше которых, словно пульсирующая кровь, вспыхивают и гаснут красные огни. Открываю окно, и холодный воздух врывается в комнату вместе со стуком молотка, словно забивающего гвозди в помост для казни. Вдруг из меня разом выплёскивается грусть, и пейзаж за окном расплывается. «Надеюсь на Господа, надеется душа моя, на слово Его уповаю…» Слова последней в этом мире молитвы подхватывает и уносит холодный утренний ветер. Вот и настало это утро. Звёздочка погасла. Каркают вороны. А воробьёв и голубей что-то не видно, могли бы сегодня и поторопиться. В кроне гималайской криптомерии закаркала ворона. Может быть, это моя старая знакомая прилетела проститься со мной?
Вчера патер Пишон причастил меня. Он так ласково сказал: «Такэо, всё произойдёт мгновенно. Тебе не будет больно». Открытая улыбка, какие бывают только у выходцев из южной Франции, погасла на его лице, в серо-голубых глазах светилось сострадание. Он сказал, что не сможет присутствовать на казни, поскольку не является моим официальным духовником, но со мной будет патер Катаяма. Ещё он сказал, что патер Катаяма вчера вместе с ним весь день молился обо мне. Это совсем ещё молодой патер, он обычно совершает рождественские и пасхальные мессы для верующих заключённых, я не так уж с ним близок, но отдаю дань его энергии и зычному голосу.
Отец Шом, вот и я отправляюсь в путь. Скоро я буду с вами. «Когда умножился грех, стала преизобиловать благодать». Да, теперь мне понятно, что казнь для меня — благодать. «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»
Высотные здания стоят в ряд, отделяя ближний план от дальнего. В холодном воздухе белыми завитками — пар от дыхания. Этот воздух везде — он и там, где мама, и там, где Эцуко. Точно так же, как морская вода, соединяет нас с далёкими заморскими странами. Над водной гладью грусти лёгким паром поднимается радость.
