– Вы уж извините. Трясёт всего, – пробормотал ему Дмитрий, вбежал на посадочный переход, развернулся и махнул Бальтазару: – С богом!
Тот в недоумении поднял руку помахать в ответ, но не успел. Проход закрылся, и замигала надпись: «Посадка завершена».
– Ренревы они, как же, – буркнул администратор.
Его картинка повернулась к провожающему плоским, тонким до невидимости боком и исчезла. Стойка с надписью тоже испарилась.
Бальтазар, не веря своей удаче, то краснея, то бледнея, ещё раз перечитал любовные послания Елизаветы. Её почерк был немного нескладный и потому особенно милый. Эти слегка кривенькие буквы, без дурацких завитушек, зато одна красивее другой, складывались в жемчужины драгоценных слов, те нанизывались друг за дружкой в строчки и приоткрывали бесценные для него сокровища смыслов. И пылкие слова, не скучные и не пошлые, нашлись и сложились в единый, трепещущий страстью порыв души. Он знал, что́ скажет возлюбленной, какими словами выразит чувства.
Полнота бытия переполняла его, он ощущал весь необъятный мир вокруг, как самого себя. Нет, он и был всем этим миром! Границы между ним и всем прочим стёрлись за ненадобностью. Кто положит ему пределы? Его грубое и неказистое «я» растворилось в чистом первозданном бытии. Душа искрилась необузданным счастьем. Мгновение было так сладостно, что хотелось лишь одного – чтобы оно длилось и длилось. О мимолётное время, запечатлей великолепие, замри навсегда в этот счастливый миг!
Сердито звякнуло входящее сообщение – Елизавета! Сердится? Ещё бы. Он же написал ей, что летит на Землю, а должен был помчаться к ней! Он улыбнулся и, не желая более терять ни секунды, отправился домой.
На пороге дома сидел толстый кот – Бенедикт. Чёрный, как ночь, и размерами с трёх обычных – не самых маленьких и не самых худеньких.
Кота Бальтазар не любил. Не потому, что Бенедиктом звали римского понтифика, при котором он служил. Одна из первых шпилек Елизаветы. Дочь шутила, что мама этим именем подчеркнула ра́звитые речевые способности питомца: говорил тот действительно хорошо (и много, даже слишком). «Ведьмин кот. Ему положено», – усмехался Бальтазар про себя, а Елизавета со смешком бросала дочери: «Не угадала». Но с именем Елизавета промахнулась. Ещё задолго до неё он много что прочёл о своей эпохе (на одни мемуары год чистого времени потратил, не говоря уж о серьёзной исторической литературе). Будет он ещё переживать за попрание имени папы Бенедикта. Кота он не любил потому, что тому больше подходило имя Вельзевул. Дерзкий, злопамятный и драчливый с теми, кого не любила его хозяйка, рядом с Бальтазаром он приобретал повадки голодного крокодила.
Но день был погожий, а душа полыхала от счастья ярче солнечного света, поэтому глаза искали и находили во всём одно приятное. Даже в Бенедикте.
Кот, застыв упитанным и самодовольным каменным сфинксом, уставился на него немигающим взглядом. Ах, какие у него янтарные глазки! Хвостом по полу не бьёт, уши не прижимает и в целом производит впечатление сытого благодушия. Никакое он не чудовище. Скорее этакий забавный пушистик! Не зли его, будь поласковей, он и замяукает. Верно, Елизавета уже приказала ему быть повежливее с хозяином дома. Пора им помириться.
«Видимо, послала встретить меня», – решил Бальтазар и наклонился погладить кота во второй раз с начала появления того в доме.
– Кыш, с-с-сволота, – прошипел Бенедикт голосом Бальтазара и дёрнул клыкастой пастью навстречу протянутой руке.
Зубы у него, между прочим, были настоящие, и укусы оттого болезненные.
Бальтазар отскочил назад и, сдержавшись, не стал пинаться в ответ. Бенедикт, почуяв слабость, презрительно отвернулся, только слегка наметил уши в его сторону и завибрировал хвостом.
Растерев оставленную клыком вмятину на мизинце, Бальтазар улыбнулся: «Это ничего, всё равно подружимся. Она его перепрограммирует».
– Кис-кис-кис, – позвал он кота и снова протянул ладонь к вредному обормоту.
От такой наглости кот вздрогнул, обернулся и с диким воплем выгнулся дугой. Утробно урча и дёргая распушённым хвостом, он бочком двинулся в наступление.
Бальтазар не сдался и подступил на шажок.
– Не-не-не-не смей! – не выдержав, визгливо заверещал Бенедикт, юркнул в приоткрытую дверь, принявшись оттуда проклинать Бальтазара.
На яростные вопли кота прибежала Мари – дочь Бальтазара. Выглянула за дверь и, столкнувшись лицом к лицу с отцом, поднимавшимся по ступенькам крыльца, замерла в растерянности. Её взволнованное несчастное личико жалобно исказилось, на глазах показались слёзы. Она подалась к нему.
– Папа, всё будет хорошо, – прошептала она, обняв ошарашенного отца. – Она не посмеет.
У того защемило сердце от нехорошего предчувствия. Возведённый в его воображении за́мок семейного счастья рушился стена за стеной. Вслед за ним в бездонную бездну отчаяния летел весь окружающий мир.
– Пойдём, – она решительно потянула его за собой.
Тот стоял столбом и не сдвинулся. Толком ещё ничего не понимая, он смотрел на дочь, не желая осознавать услышанное.
Кот, отиравшийся у косяка двери, не сводил с Бальтазара горящих угольков глаз.
