А когда стало близиться время родить, монах, незаметно прихватив всё самое хорошее и лучшее, сбежал из дому, покинув, как сказано выше, беременную жену, и, облачившись в прежнее своё одеяние, вернулся в монастырь. Женщина родила мальчика и долгое время ждала возвращения мужа. У неё было в обычае посещать порой упомянутый монастырь, дабы прослушать в нём мессу. И вот однажды по воле случая и, больше того, по промыслу всевышнего она увидела там монаха, своего мужа, служившего мессу, и узнала его. Постаравшись со всею поспешностью, на какую она оказалась способною, разыскать настоятеля этой обители, она рассказала ему со всеми подробностями обо всём происшедшем и уже изложенном мною. Узнав о случившемся и установив истину, настоятель возбудил дело против Бигоччо, и все относящиеся до него бумаги направил в запечатанном виде на решение генералу ордена {211}, каковой повелел схватить и заточить инока и наложить на него епитимью, которую тот запомнил бы на всю жизнь. Что касается женщины, то, дав за нею приданое из монастырской казны, он тайно устроил ей супружество с другим мужем. И отобрав у неё младенца, распррядился надлежащим образом его воспитать.
На этом очаровательная Виченца закончила свою сказку, которую все единодушно превознесли похвалами, и особенно понравилось в ней то место, где рассказывается, как женщина в натянутых на руки перчатках обнаружила ремешки с прикрепленными к ним бубенчиками. И так как час был уже поздний, Синьора предложила Виченце незамедлительно огласить положенную загадку, и та, не дожидаясь повторного приказания, прочла нижеследующее:
Что именно обозначала сообщённая Виченцей загадка, никто так и не сумел разгадать, ибо под внешнею оболочкой она таила в себе глубоко запрятанный истинный смысл. Умница Виченца, однако, дабы не оставлять её нерешенною, дала ей такое истолкование: "Моя загадка, - сказала она, - имеет в виду не какой-либо иной предмет, а всего-навсего зеркало, в которое одинаково глядятся и мужчины и женщины. Оно воспроизводит обличье всякого, кто в него смотрится, но никогда - своё собственное. Оно не выдаёт вам одно за другое, но изображает вас точно таким, каковы вы в действительности". Хитроумна была загадка и хитроумно её объяснение. Но поскольку уже начала заниматься заря, Синьора даровала обществу дозволение отправиться до домам на отдых, с тем, впрочем, условием, чтобы на следующий вечер всякий во всеоружии вернулся в собрание, ибо она желает, чтобы все до единого рассказали по коротенькой сказке, присовокупив к ней подобающую загадку". И все пообещали неукоснительно исполнить её желание.
Уже прелестные и зоркие птички, не устояв перед непроницаемым мраком ночи, затаились в своих убежищах, а летучие мыши, не выносящие солнца и посвящённые Прозерпине {212}, выбравшись из привычных укрытий, медленно скользили в пронизанном туманом воздухе, когда почтенное и приятное общество, расставшись со всеми тягостными и горькими мыслями, снова сошлось, оживлённое и весёлое, в привычном месте. После того как все сели соответственно своему званию и положению, к ним вышла Синьора и милостиво приветствовала собравшихся. Засим, после нескольких танцев, во время которых между танцующими велись любовные разговоры, Синьора, когда нашла это уместным, распорядилась принести золотую чашу и, опустив в неё руку, извлекла наружу записки с именами пяти девиц, причём первою оказалась записка с именем Лионоры, второй - Лодовики, третьей - Фьордьяны, четвёртой - Виченцы и пятой - Изабеллы. Как первой, так и всем остальным было дано позволение свободно рассказывать всё что угодно, при одном, однако, условии, чтобы сказки были более короткими и сжатыми, чем рассказанные в предыдущие ночи. Это приказание девицы все вместе и каждая по отдельности с превеликой готовностью приняли. Итак, после определения порядка, в каком девицы должны были рассказывать сказки двенадцатой ночи, Синьора подала знак Тревизцу и Молино, чтобы они спели песенку. Беспрекословно послушные её воле, они взяли в руки и настроили свои музыкальные инструменты и искусно спели такую вот песню:
