И на секунду останавливаюсь, пытаясь осмыслить, что – и кого – я только что видела на экране. Мою мать, да. Кальмарообразное чудовище, да. Но также человека, который – я в этом уверена – является не кем иным, как
Но какого черта он делает в Школе Колдер? И на кой черт ему могли понадобиться эти чудовища? Это совершенно непонятно.
Я машу рукой, и воспроизведение видео прошлого начинается снова. Я смотрю, как он и моя мать открывают кейс, полный денег, смотрю, как за пару секунд до этого отец Жан-Люка отдает его ей и как несколько секунд спустя они пожимают друг другу руки.
Внезапно все фрагменты, которые я видела раньше, начинают обретать смысл.
Вот только… инстинкт заставляет меня прокрутить видео прошлого немного вперед, чтобы посмотреть, что произошло сразу после этого рукопожатия. И я вижу, как Камилла вдруг замечает Каролину, прятавшуюся в темном углу, пока они заключали эту сомнительную сделку.
Я вижу, что женщина, которую я считала своей матерью и бровью не ведет, как она ничем, даже движением глаз не выдает того, что знает – они здесь не одни. Но я также вижу ярость в ее глазах – и страх.
Но что-то здесь н так. С Каролиной что-то не так. Я ставлю «видео» на паузу и всматриваюсь, всматриваюсь в него. И наконец вижу его – странное свечение, следующее за каждой мерцающей сущностью. Моя мать видела не Каролину. Она видела мерцающую сущность из будущего, в котором она могла увидеть Каролину.
И тут мне все становится ясно.
Это было тем вечером, когда Джуд поцеловал меня в девятом классе. Тем вечером, когда он так боялся, что на волю вырвется кошмар. Но не было никакого кошмара – и никакой ошибки.
По крайней мере, не с его стороны.
Мы поцеловались, и на несколько мгновений время дало трещину. Я увидела свою родную мать. А Камилла увидела то, чего она вообще не должна была увидеть, то, что могло бы так никогда и не произойти. И Каролина заплатила за это самую дорогую цену.
Все хотят контролировать ситуацию – контролировать себя самих, свои жизни, иметь какой-то контроль относительно школы, в которой они учатся и мира, в котором они живут. Но грань между контролем и хаосом тонка, и ты не всегда можешь знать наверняка, где окажешься в конечном итоге.
К моим глазам подступают слезы – слезы горя, ярости, душевной муки. Я подавляю их, по крайней мере пока, потому что передо мной уже разворачиваются другие сцены.
Потому что все происходит в обратном порядке. Я прокручиваю прошлое назад и дохожу до того момента, когда это кальмарообразное чудовище куда-то увозят. Предварительно завернув его в некое подобие смирительной рубашки.
Затем я прокручиваю эту сцену еще раз, чтобы убедиться, что я действительно вижу то, о чем думаю.
Просмотрев все это дважды, я осознаю несколько вещей. Во-первых, что существо, за историей которого я наблюдаю, это не та тварь, которая находится передо мной. Я вижу прошлое ее глазами. А значит, моя мать создала не одно такое кальмарообразное чудовище, а больше. Это во‑вторых. Я была очень наивна – как и Джуд. И в‑третьих – моя мать лгала. И о многом – об очень многом.
Потому что она никогда не переносила этих чудовищ в гобелен. Нет, с тех самых пор, когда Джуд был маленьким мальчиком, она обманом заставляла его давать ей возможность создавать из собираемых им кошмаров этих чудовищ, чтобы затем продавать их самой опасной организации сверхъестественных существ в стране, а может быть, и во всем мире.
Когда все это доходит до меня, к моему горлу подступает тошнота, и мне приходится сделать над собой неимоверное усилие, чтобы меня не вывернуло наизнанку прямо здесь и сейчас.
Подавив рвотные позывы, я сосредоточиваюсь на текущей проблеме. А она состоит в том, что нас окружает чертова уйма чудовищ и что мы понятия не имеем, как перенести их в гобелен. Мы не знаем даже, возможно ли их вообще перенести в этот гобелен. Теперь я понимаю, что это могло быть просто еще одной ложью, которую моя мать скармливала Джуду.
Не зная, что еще предпринять, я прокручиваю прошлое этого чудовище все дальше и дальше, но так и не нахожу никаких подсказок.
– Ты смогла что-нибудь обнаружить? – спрашивает Джуд, и до меня впервые доходит, что он понимает, чем я занимаюсь.
– Нет, – отвечаю я, потому что сейчас не время объяснять, что я только что видела. – Но я не думаю, что чудовища могут войти в этот гобелен в своем нынешнем виде, в виде полностью сформировавших существ.
– Что ты имеешь в виду? – Он растерянно смотрит на меня. – Ведь так было всегда.
– Нет, это просто то, что тебе всегда говорили.
Он начинает задавать вопросы, но как только его концентрация ослабевает, чудовище, стоящее прямо перед ним, начинает рвать свои путы.
– Так что же нам теперь делать? – спрашивает он, снова сосредоточив внимание на чудовищах, которых он сковал.
