Вера допила чай, встала из-за стола, когда хозяйка квартиры внесла на кухню упитанного рыжего кота.
– Знакомьтесь, это – Мурчик.
Вера улыбнулась, взяла кота на руки, а он и не был против.
– Сейчас принесу лоток, – сказала Любовь Ильинична.
– А корм? – спросила Вера.
– Дорогуша, мы люди простые. И кот у меня ест все то, что ем я.
Вера попрощалась с соседкой, поблагодарила ее за чай и за… кота, поднялась на этаж выше, держа в одной руке кота, в другой – его лоток, поставила лоток на пол и с трудом, пытаясь удержать Мурчика, открыла дверь. Кот тут же спрыгнул с рук и, подняв хвост пистолетом, побежал в родной дом. Он с осторожностью все обнюхивал, словно проверяя, что изменилось в его отсутствие.
– Хозяйки твоей больше нет, – сказала коту Вера. – Теперь будешь жить со мной. Нужно было хоть спросить, сколько тебе лет…
Кот запрыгнул на кровать, и Вера решила его не прогонять – у него здесь прав было куда больше, чем у нее самой. Она поделилась с котом колбасой и налила ему воды, решив, что завтра обязательно найдет зоомагазин и купит кошачьего корма. Мурчик в свою очередь вел себя, как и полагается домашнему коту: проверил всю квартиру, поужинал и лег спать на кровать.
Вера осмотрела комнату: шкаф, комод, кровать, кресло и две тумбочки. В тумбочках были книги, она это уже знала. В шкафу и в комоде – вещи. Но на шкафу стояли антресоли, а туда Вера не заглядывала. Она залезла на стул, открыла первую из двух антресолей и увидела в ней две обувные коробки. Кот наблюдал за действиями новой хозяйки, но не вмешивался. Вера осторожно достала коробки, положила их на кровать и присела рядом с котом.
– Ну, давай посмотрим, что у нас здесь, – сказала ему Вера.
В первой коробке лежали фотографии, сделанные в разные периоды жизни Светланы Порошиной: здесь были фото, по всей видимости, с работы, фотографии с какими-то знакомыми, черно-белые фото с ее молодости. Вера отметила для себя, что с интересом рассматривает женщину с фотографий, в которой узнает много собственных черт: карие глаза, густые, каштановые волосы, средний рост. Несмотря на то, что Светлана родила четверых детей, она была весьма стройной, как и сама Вера. На фото Вера присматривалась ко всем мужчинам, но никого не могла бы отнести к тому, кого связывали бы со Светланой теплые чувства.
Мурчик протянул переднюю лапу, касаясь ею ноги Веры, как бы обозначив ее: моя. Вера не была против. Рядом с фотографиями в первой коробке лежали квитанции по уплате коммунальных услуг, которые Вера отложила в сторону – в этом ей точно необходимо разобраться. Еще там лежали какие-то чеки, гарантийные талоны – все это не интересовало Веру. Она взяла вторую коробку.
Во второй коробке лежало несколько картонных папок для бумаг с завязками. На первой папке было написано «Иришка». Вера очень медленно развязала завязанный на папке бантик. Внутри лежали черно-белые фотографии маленькой девочки. Обычный ребенок, обычная обстановка. На некоторых фотографиях была изображена и Светлана – молодая и счастливая мама. Фотографий было немного – девочка прожила всего три месяца.
– Странно, – сказала сама себе Вера. – Ребенок совершенно не выглядел больным. Что же случилось? Может какой-то врожденный порок сердца?
Вторая папка, ожидаемо, была подписана «Славик». В этой папке фотографий было примерно в два раза больше, а на последних маленький мальчик даже был запечатлен ползающим. Ползающим и улыбающимся малышом.
– Почему они умирали? – снова произнесла вслух Вера.
На третьей папке было написано «Катюша». На фотографиях в этой папке Светлана была совсем юной – это был ее первый ребенок. Катя, как и Ира, прожила всего три месяца. Вере вдруг стало безумно жаль женщину, к которой всю жизнь испытывала пускай не ненависть, но точно презрение. Сама Вера потеряла ребенка на позднем сроке беременности, и это было тяжелейшим ударом для нее. Но она не держала его на руках, не кормила грудью, не пеленала и не пела колыбельные. Светлана Порошина же родила каждого из этих троих детей, она прижимала их к своей груди, купала их и укачивала на своих руках. А потом хоронила. Как она вообще не сошла с ума? Вера подумала, что сама точно бы свихнулась на ее месте. Как знать, может она и свихнулась, а потому и отдала младшую дочь в приют?
Четвертая папка была подписана «Верочка». «Верочка» – в этом слове было что-то родное, нежное, материнское. Вере стало не по себе. Неужели мать все же любила ее? Неужели, четвертый ребенок был желанным? Неужели мать питала к ней теплые чувства?