Последние дни Наташа и Эрин ругались по любому поводу. Ему уже обрыдла русская еда, перекусы на ходу, отель и каждодневная беготня по музеям. Надоело выражать щенячий восторг, впадать в экстаз и пускать слюну умиления, стоя возле какой-нибудь архи знаменитой картины. Он считал, что насыщение прекрасным происходит в первые три дня, а потом мозг отказывается воспринимать что-то возвышенное, а желает старый, голливудский фильм по телевизору, бутылку пива и удобный диван. Он, как мог, сдерживал себя, но это не всегда получалось. А Наташа была неутомима, хоть в душе и понимала мужа. Она упрямо решила довести до конца те планы, которые замыслила ещё в Турции. На каждый новый день имелось своё расписание, и когда Эрин начинал ворчать, жена в ответ укоряла:
– Ты, как и все турки не подвержен синдрому Стендаля. В обморок не грохнешься от изобилия чувств и не заплачешь возле шедевра. Это я знала, когда выходила за тебя замуж. Но ты можешь, хотя бы потерпеть! Скоро поедем в Тамбов к родителям, там тебе будет пиво и не только.
– Ради чего терпеть? В голове всё перемешалось, и твоя культурная программа уже в печёнках сидит, – ему ещё хотелось добавить – и твои родители тоже, но он благоразумно промолчал, потому что знал, лучше жену не драконить нелестными высказываниями о родителях, иначе ругань не закончится никогда. И всё-таки не мог оставить последнее слово за женщиной. – Ну конечно, мы турки толстокожие, как бегемоты, а вы, русские чувствительные и возвышенные. Видел я, как под Тамбовом в деревне, мужики литрами самогон сорокаградусный, как воду в горло заливают.
– Ой, да вы, свою ракию не меньше нашего хлещете, только что русские самогон водой запивают, а вы ракию с водой разводите. Хрен редьки не слаще!
Эти дебаты могли длиться долго, ни к чему толковому не приводили, оставался только осадок раздражения и неудовольствия друг другом. И как, кстати, оказалось появление полицейского Рафика, который самым задушевным образом передал просьбу Шапошникова посодействовать в расследовании дела. Компания расположилась за столиком в уличном кафе. Когда покончили с обедом, юркий официант принёс пирожные и чай для дамы и холодного пива для мужчин. Эрин, пряча радость под маской заботливого мужа, взяв за руку жену и заглядывая в глаза, с чувством признёс:
– Послушай дорогая, лучше, если ты поедешь в Тамбов одна. Я же займусь расследованием в Турции. Ты сообщишь мне, когда прилетишь в Стамбул, и мы вместе отправимся в Анталию. Ты же видишь, насколько серьёзная и ответственная просьба.
Все трое остались довольны друг другом. Рафик мысленно потирал руки от того, что турок легко согласился сделать то, о чём его просили русские коллеги. Наташа с облегчением подумала, что повидается с родителями и отдохнёт от постной, вечно недовольной физиономии Эрина. Она считала, что муж с женой иногда должны ненадолго расставаться, от этого их отношения только укрепятся. И потом, мать то помалкивала, а вот отец часто высказывался по поводу зятя, что, мол, ни украсть, ни покараулить, ни выпить, ни закусить. Одно слово «турок». Сидит без эмоций, как «чурка с глазами» в то время, когда стол со смеху катается над частушками, да побасками.
«Обана, чугуночка,
Болит у милки правый глаз,
Я по-русски не красива,
По-турецки в самый раз!»
Пел отец, специально меняя «по-татарски» на «по-турецки», чтобы подзадорить дочь.
«Когда дождик моросил,
Я у милки попросил,
Когда дождик перестал,
Она давала, я не стал».
А Эрин искренне недоумевал, почему все хохочут от этой незатейливой, визгливой песенки и кто у кого, что просил?
«Мне мой милый подарил
Золотые часики,
Вот за эти часики
Живу я на матрасике!»
Поначалу тесть вытирал из глаз брызнувшие от смеха слёзы и пытался объяснить суть матрасиков и часиков, а потом махнул рукой от того, что турок оказался безнадёжным и непроходимым в смысле юмора. Он вообще никогда не слышал, чтобы зятёк искренне, громко, до слёз над чем-то смеялся, никогда не замечал слёзы от грусти и печали. Наверное, у турков не принято, открыто и ярко выражать свои чувства. Но родители уважали выбор дочери и дальше семейных стен, разговоры не выходили. Для всех родственников, соседей и друзей, когда приезжал зять, то появлялся знатный гость и лучший друг, только отец про себя добавлял: «лучший» – после Гитлера!
Но Наташа не собиралась так быстро сворачивать свои планы. Отель они оплатили ещё на три дня вперёд, поэтому женщина намеревалась вовсю насладиться городом, а уж потом, на пару дней к родителям. Она сообщила об этом мужу, а тот был, как тот Вася – на всё согласен.