У Павла из головы моментально выветрились все правильные мысли и снова, немедленно змейкой поползли крамольные. Крамольные, но такие приятные, и он наслаждался этими смелыми фантазиями. Паша мечтал об этой женщине. Постепенно он уговорил мысли правильные, которые вещали ему о том, что надо подождать и разрешить криминальный вопрос, изменить строгую и серую окраску на цвета пастельные, как розочки на простынях в спальне Маргариты. Когда время подходило к четырём, Павел Валентинович отдал распоряжения секретарше Светочке не беспокоить его звонками, отменить вечерних клиентов и перенести встречи на другое время. Адвокат легко подскочил, собрал в портфель бумаги, телефон, снял с вешалки зонт и, прыгая через три ступеньки, припустил вниз. Маргарита забрала Павла возле офиса почти промокшего – сеял мелкий дождь, но он то ли ленился открыть зонт, то ли не обращал внимание на сырые мелочи. Вечерело, городские улицы забились автомобилями, которые спешили после работы по домам. Павел заметил, что они направляются к окраине города. Из-за пробок добирались около часа. Молчали, только радио «Милицейская волна» надсажалось музыкально. Пашу распирало любопытство, но он ничего не спрашивал. Наконец подъехали к старинному особняку, окружённому ухоженным парком. Когда вошли в усадьбу через сурового охранника, Синцын понял, что они держат путь в скорбный дом.
Он видел, сколько нежности и тепла лучилось из каждого её движения. Маргарита приглаживала коротко стриженые волосы, поправляла майку, теребила руки. А мальчик-мужчина с наивными голубыми глазами улыбался, часто кивал и вертел головой. Они вышли в сад прямо из дверей столовой и отправились неторопливо по тенистым аллеям. Дождь кончился, и над клумбами вместе с испаряющейся влагой потянулся аромат петуний, флоксов и гладиолусов. Они направились, неторопясь по садовым тропинкам к плетёной веранде.
– Это мой мальчик, мой сынок, Игорёк, – рассказывала женщина, как будто продолжала некогда прерванный разговор. – Ему сегодня исполнилось двадцать лет.
Павел на секунду остановился и уставился на Риту:
– Ты что его скрывала всё это время? Как тебе это удавалось?
– Осуждаешь?
Её глаза наполнились слезами, но она не отводила глаз, а наоборот как-то пристально и с испуганной настороженностью заглядывала ему в душу.
– Да кто же я такой, осуждать, кого бы-то ни было, особенно тебя!