На афише его лицо было в центре, у него была модная прическа, с темными прядями, обрамляющими лицо. Черты лица изменились, стали более крепкими и мужественными. Ярко выделялись глаза – колючие, холодные, отстраненные… В ее памяти он был совсем другим. Но ведь и сама она за эти годы изменилась.
Света вспомнила недавний сон и почувствовала вновь слезы на щеках. Незаметно вытерла их тылом руки и снова передала кальян дальше по кругу, сделав вид, что увлеченно слушает друзей. Вадим с Диной обнялись. И Света вдруг поняла, увидела – насколько они дороги друг другу. Она смотрела на них, а видела себя и его. Просто в другое время, в другом месте. Миллионы историй о любви теперь казались одной, лишь повторенной разными устами много раз.
А об этой парочке тем летом говорили многие. Они были такими разными, и при этом всегда вместе. В один день они могли убежать без спроса за пределы лагеря – их даже однажды поймали на этом и потом звонили их родителям, в другой – вдвоем ходили на кружок творчества, где послушно сидели и делали оригами. Во время тихого часа она сбегала с ним к пианино, играла для него, и он пел для нее. Их осуждали, кто-то им завидовал, а кто-то посмеивался над их наивностью.
Они же не смотрели ни на кого. Только друг на друга, на яркое небо, далекие звезды. Она знала, что он мечтает о музыкальной карьере, и это восхищало ее. Она тогда еще и не подозревала, что человек может так красиво петь и писать стихи одновременно. Женя умел быть веселым и отзывчивым, и в то же время порой жестоким и замкнутым. Часто был безрассудным. Он сочетал в себе удивительно переплетающиеся качества, совсем как она. Неудивительно, что они всегда понимали друг друга.
Он обожал Свету за четкий ум – она могла решить любую, даже самую сложную задачу, могла заметить деталь, которую не замечал никто, могла легко рассуждать о хрупкости человеческой жизни и о бесконечности космоса, об одиночестве душ и вкусном ужине. В ней совершенно отсутствовало самолюбование, она была спокойной и скромной с виду, и полной энергии внутри. А ее голос, тонкий, но способный передать множество эмоций, вызывал у него мурашки, когда она даже в полголоса напевала его стихи, чтобы разучить сложную часть на пианино.
На родительский день они в итоге выступали вместе. Она сидела за пианино, а он в центре сцены на стуле. Они почти всю песню переглядывались, а в конце он подошел к ней, нежно обнял и сказал на ухо тихо: «Спасибо». Она смущенно улыбнулась, стесняясь показывать свои эмоции большому количеству людей. Зрители хлопали, пока пара спускалась со сцены обратно в зал, хотя и сложно было назвать залом ряды скамеек, расставленных на деревянном полу под открытым небом. Их окружали густые деревья, за которыми вдали виднелась поляна, и начиналось болото.
В зале Женя сел рядом с Вадимом, который недобрым взглядом проводил Свету – она пошла к подругам, то и дело оглядываясь, в попытке увидеть родителей, смотревших концерт с задних рядов. Разглядеть их у нее не получилось, с утра из-за подготовки к выступлению они так и не встретились, а она очень по ним соскучилась. Конечно, после концерта до тихого часа еще будет время вдоволь пообщаться, но она так и не решила, рассказывать маме о Жене или нет, хотя сердцем чувствовала, что это начало чего-то доброго, светлого, бесконечного. Жаль она и не догадалась тогда, что то, что она приняла за начало, окажется концом.
После концерта Света еле нашла в толпе своих родителей.
– Мама, папа!– она радостно подбежалак ним, обняла, что было довольно затруднительно – они стояли примерно в метре друг от друга, и никто не сделал шага навстречу. Но девочка этого не заметила.
Мать улыбалась, глаза ее были блестящие от слез, как Свете тогда показалось, слез радости.
– Тут недалеко есть беседки, пойдемте туда?
Все вокруг обнимались, исследовали пакеты с вещами и вкусностями от родителей. Света посмотрела на улыбку мамы снова – и она вдруг показалась ей нервной, на папу – который был напряжен и неестественно выпрямлен. И их напряжение вдруг передалось и ей.
– Мы разводимся, – почти стальным голосом сказала мама Светы, когда они, наконец, нашли свободную беседку и сели за небольшой столик на деревянную скамейку.
У девочки округлились глаза. Она замерла с открытым ртом, все нерассказанные истории о лагере замерли в ее горле, застряли где-то в глубине и так и остались там навсегда.
– Маша, неужели нельзя было мягче…– устало начал отец Светы, Виктор Андреевич.
– Замолчи,– снова со сталью в голосе прервала его Мария Львовна. Она пыталась выглядеть решительно, но глаза все еще были влажными, а тонкие пальцы дрожали.
Света натужено закашляла, ей вдруг стало холодно, она впервые видела родителей такими. Маму, которая пытается держать лицо, но все-таки сломанную изнутри, папу, с устало опустившимися плечами, с пустыми глазами.
– Это решено, Света, – продолжила Мария Львовна. – Сегодня я уезжаю обратно в родной город, для начала к родителям. Твой отец остается в Москве. Ты должна решить, с кем останешься.