На берегу реки стояли восемь готовых и шесть еще не собранных панельных домов. Все они были одноэтажные, четырехквартирные, похожие один на другой, как близнецы. Пока мы ходили по строительной площадке, разговаривали с рабочими, заходили внутрь помещений, осматривали жилые комнаты, кухни, ничего особенного не заметили, а на обратном пути, когда мы поднялись на холм, хитрый Любомудров попросил Васина остановиться якобы по своим неотложным делам, а потом не без умысла позвал нас полюбоваться окрестностями. Все мы выбрались из машины. С этого белого холма открывался прекрасный вид на раскинувшуюся перед нами деревню, извилистую замерзшую речку, наше строительство. И отсюда железобетонные коробки показались жалкими и нелепыми. Они выглядели инородными телами рядом с речкой и обжитой деревней и навевали тоску. У деревни был свой стиль, порядок, настроение. А наши дома — типичные унылые бараки, в которых спокойно могли разместиться производственные мастерские или птицеферма. Белый берег реки, и на одной прямой линии восемь одинаковых домов-близнецов. Серых и безжизненных. Совершенно лишних на этом живописном фоне. И такое ощущение возникало не оттого, что дома были нежилые и сейчас зима, — они так же неприкаянно будут выглядеть и весной, и летом, и осенью. И зеленые насаждения не спасут эту серую унылость… И как безмолвный укор нашему строительству — старая деревня на холме. Здесь ни один дом не похож на другой. У каждого свои неповторимые линии, своя особенная стать. Вот один, как курица-наседка, распахнул свои крылья — крышу, поддерживая по бокам две застекленные крашеные веранды, другой, наоборот, вытянулся вверх, поблескивая окнами верхней надстройки, третий, приземистый и кряжистый, подобрался как бы для прыжка. Шесть окон с резными наличниками весело глядят на дорогу, четвертый, легкий, изящный, как часовня. Только вместо креста к коньку крыши прибита длинная жердь с тремя скворечниками один над другим. Перед каждым домом палисадник из тонких жердин, по которым ребятишки любят на бегу проводить палкой, и тогда забор поет, как ксилофон. Перед изгородью скамейка. Летом хорошо посидеть на ней в кружевной тени огромной березы или тополя и послушать, как гудят над головой майские жуки, позванивают колокольчики возвращающегося с поля стада, звучно хлопает кнут пастуха, а с речки доносятся смачные удары тяжелых вальков по мокрому белью…
Мы стояли возле негромко пофыркивающей машины — Васин не выключил мотор — и смотрели на деревню. Снег по-прежнему вяло летел с неба, припудривая наши шапки и воротники. Неподалеку дорогу пересекла лошадь, тащившая дровни, доверху нагруженные коричневыми комками торфа. Паренек в ватнике и кубанке издали взглянул на нас и кивнул. Шлепнув лошадь натянутыми вожжами, задорно крикнул: «Н-но, шалая!» «Шалая» лениво отмахнулась хвостом и даже не прибавила шагу. Сани скрылись за кустами, а канифольный скрип железных полозьев все еще слышался.
— М-да… пейзажик не в нашу пользу, — заметил Тропинин. — Прямо-таки, скажем, не смотрятся наши дома-то… А, Максим Константинович?
— А зачем на них смотреть? — ответил я. — В домах надо жить, так я понимаю? — Я взглянул на Васина, но он промолчал: шарил по карманам, отыскивая папиросы и спички. Мне тоже захотелось закурить.
— Где бы вы хотели жить, Максим Константинович, — спросил Ростислав Николаевич. — В деревянной избе или в нашей железобетонной коробочке?
Это был коварный вопрос: не мог же я при Васине нелестно отозваться о нашей продукции? Бросив на него красноречивый взгляд, дескать, сейчас неуместны такие разговоры, я довольно оптимистически сказал:
— Меняются времена. Сейчас век всевозможных заменителей и железобетона. А деревянные избы скоро исчезнут.
— Это будет катастрофа, — возразил Любомудров, не пожелав правильно истолковать мой взгляд. — В городах каменные, кирпичные и железобетонные дома давно вытеснили деревянные, и это было исторической необходимостью. Города стали расти не только вширь, но и ввысь, а деревне это пока ни к чему. Представьте на этом пустынном месте огромные многоэтажные коробки… Ведь это нелепость!
— Вы что, против прогресса? — не выдержав, вступил я на опасный путь бессмысленного спора.
— Я не против прогресса, — сказал Ростислав Николаевич. — Я против вот этой дикости и безвкусицы! — кивнул он на наши дома. — Дураки будут колхозники, если переселятся в эти бараки… Посмотрите, какие у них дома? Они удобны, естественны, прекрасно вписываются в ландшафт. А это что такое? Типичные индустриальные декорации. Только в отличие от нас киношники, снимающие фильм о передовом колхозе, разбирают их и увозят с собой, а мы собираемся оставить здесь это чудо двадцатого века навсегда.
— Что же вы предлагаете? — спросил я, подумав, что не надо было брать с собой Любомудрова.
