– Производится, – коротко произносит Виктор. – Ловится телеметрия по древним протоколам. Звездолет пуст.
– Совсем пуст? – уловив недосказанность, спрашиваю я, но в ответ оживает экран.
– Внимание всем! На борту неизвестный вирус! – слышу механический голос. – Приближаться запрещено.
– Десантную группу на «Пирогов», – прижав пальцем сенсор, приказываю я.
Эту сказку мы знаем. «Неизвестный вирус» – чуть ли не единственный метод отвадить Отверженных, так что вполне могут быть живые. Вот это и проверит наш десант. Помнится, в курсе Истории Человечества говорили именно о таких простых методах отвадить нехороших людей, так что все возможно.
– Отстрелить буй, – командует Витя. – Сообщение на буй – проводится спасательная операция.
– Выполнено, – сообщает разум «Марса». – Десант пошел.
Ребята транслируют нам в реальном времени, поэтому мы много чего видим. Явно побывавший в бою госпитальный звездолет повреждений не скрывает. Побитые люки, вырванная с мясом двигательная установка – и ничего больше. Одно понятно: не работает гравитатор, ибо картины плавающих по коридорам полуразорванных трупов…
– Галерею и медиков, срочно! – выкрикивает командир группы, демонстрируя нам свою находку – ряды замороженных тел в капсулах.
– Боевая тревога, – реагирует командир «Марса». – Квазиживым принять меры к эвакуации возможно живых.
– Галерея… – отзывается вахтенный офицер, начиная сложную работу по стыковке неуправляемого корабля к нам.
Тут я сейчас буду только мешать, поэтому молчу. Я уверена – десант выдернет и блок протокола, и вообще всю возможную информацию. Очень скоро мы будем знать, и кто там, и что произошло, а пока мне нужно запастись терпением.
– Опасность для жизни ребенка! – это уже посерьезнее боевой тревоги. Будто в ответ, все ускоряется, даже я в первый момент вскакиваю, но затем опускаюсь в кресло, ибо я там буду только мешать.
Безусловный сигнал тревоги, самый важный, самый приоритетный заставляет все аварийные группы работать в едином порыве. Опасность для жизни ребенка. Есть ли на свете что-то страшнее этого сигнала?
Я просыпаюсь медленно, ведь мне снилась моя Хи-аш. Во сне она была со мной, говоря о том, что теперь все будет хорошо, а потом она меня гладила. И вот я открываю глаза, пытаясь понять, что изменилось. Что-то точно изменилось, но вот сразу определить этого я не могу.
Малышки еще спят, правда, скоро проснутся и они, тогда я вылижу их, и надо будет обязательно чем-то покормить. Надеюсь, самец и самочка все еще будут добрыми и голодать не придется. И вот теперь, подумав о них, я вдруг понимаю, что изменилось: мне не больно. Как будто сказочная еда или приснившаяся мне Хи-аш полностью избавили даже от старой боли. Желая проверить это, я поднимаю голову, осматриваясь.
Того, что я вижу, совсем не может быть, ведь на мне нет следов. Совсем никаких следов нет, как будто и не было никогда, при этом ничего не тянет, не колет, как будто я действительно умерла, возродившись в сказке, как Хи-аш говорила. А еще – рядом совсем такая же лежанка находится, и в ней самочка спит. Она лежит в позе полного доверия – открыв животик, а ее самец при этом защищает… У него поза такая – защитная.
– Проснулась? – негромко спрашивает меня ребристая штука. – Сейчас поесть хочешь или когда малышки проснутся?
И тут я дар речи теряю, потому что так со мной никто еще не обращался, даже Хи-аш. Чтобы кого-то интересовало мое мнение, да еще в вопросах питания… Невозможно! Но вот же оно, поэтому я усаживаюсь, задумавшись. Мне ответ надо сформулировать, а я не знаю, какой правильным будет. Вдруг самец делает жест такой, странный, но не угрожающий.
– Наверное, тебе одежда нужна, – говорит этот загадочный самец.
– А что такое «одежда»? – удивляюсь я, потому что такого слова не знаю.
И вот теперь он мне начинает рассказывать об этом самом слове. Ну то, что «одежда» покрывает меня, защищает и не разрешает побить или еще как-то больно сделать. Звучит совершенно сказочно, поэтому я только и могу что кивнуть.
Тут просыпается самочка, и я вдруг вижу, как именно самец к ней относится. Увидев, как он обращается со своей самочкой, я даже слов не могу найти, чтобы это описать. Как будто в его руках нечто настолько бесценное, что и рассказать об этом невозможно. Как будто она его котенок… И самочка отвечает ему такими эмоциями, что мне хочется просто плакать, ведь у меня такого никогда не будет.
И вот стоит мне так подумать, как самочка, имени которой я не запомнила, тянется ко мне, чтобы погладить. Но как будто этого мало, ее самец делает ровно то же самое. И они гладят меня промеж ушек так ласково, как будто они мои… близкие?
– Почему вы так делаете? – спрашиваю я, хотя спросить хочется что-то совсем другое.
– Потому что это ты, – немного непонятно отвечает мне она, и мне становится как-то тепло очень от ее ответа.
– Ваша штука стала лучше говорить, – говорю я, чтобы что-то сказать.
– Это потому, что другие «люди» помогли нам лучше тебя понимать, – объясняет мне самец.