Я была очень рада за Женьку. Конечно, немного зло брало на него, что не послушал меня кое в чем. Иногда парни думают, что они все знают, но мой опыт убедил Женю, что была права я, когда ему советовала брать все, особенно карту и компас, это ведь не у себя дома, а в тылу у врагов. Итак, нас осталось пять из двадцати трех.
Начальник штаба и начальник связи были мной довольны. Даже кому-то раз по телефону, я слышала, начальник связи говорил, что есть у него замечательный радист-разведчик по кличке Чижик. Еще говорил, что я была уже четыре раза выброшена в тыл и все задания выполнила.
Как-то раз в радиорубке он мне говорит:
— Теперь нам, Чижик, надо перебираться в штаб Украины.
— Почему? — говорю я. — Ведь в Крыму, в Керчи, по всему побережью Черного моря еще столько фашистов, от них надо освобождать.
— Нет, Чижик, сейчас главная работа для нас в лесах, среди партизан, на Украине, в Белоруссии, вообще в глубоком тылу у немцев, а когда время подойдет, то они и сами побегут с Черного моря без оглядки. Вот скоро соберутся ребята с заданий, и поедем мы в Москву.
В апреле 1943 года нас повезли в Москву через Сочи, Сухуми, Тбилиси, Баку — кружным путем.
На станции Гудаута я подошла к начальнику эшелона капитану Чепиге и попросила, если эшелон будет стоять долго, отпустить меня домой. Он знал, что я бывалый радист, и решил отпустить меня с уговором:
— Хорошо, Чижик, только если ты со мной полетишь к партизанам.
— С вами — хоть на край света. Хоть десять раз.
Он улыбнулся:
— Эшелон будет стоять в Сухуми всю ночь.
Подъезжаем к Сухуми, на вокзал, с которого я уезжала, чтобы начать свой военный путь. Чепига отпустил нас с Дашей. Почти бегом пустились мы вдвоем по знакомой мне Ачадарской дороге. Раньше я боялась ходить по ночам. Зато сейчас мне море по колено. Идем быстро, стучим по дороге кирзовыми сапогами. Бушлаты за спиной, в них жарко. Вот и знакомый мост. Навстречу нам ветерок из ущелья. Сколько раз мы шагали с сестрой Мотей по этой дороге! Два года подряд носила она почту для рабочих Гумистинского моста. Так мы идем с Дашей, и я все думаю про свое детство, про все прошедшее. Еще три километра — и мы дома.
Час ночи. Мы перелезаем через забор. Подходим к двери. За ней ничего не слышно. Кажется, что здесь никто не живет. Стучу. Кто-то зашептался в доме. Еще раз стучу, погромче.
— Кто там? — спрашивает отец.
— Это я, папа.
Слетает крючок с двери. Распахнув дверь, отец кричит матери:
— Старуха, скорей зажигай лампу, дочка приехала!
Чиркнув спичкой, он сам, не дожидаясь матери, зажигает свет. При тусклом свете я вижу мать. Она не верит, что это я. Прижимая ее к себе, без конца целую морщинистое дорогое лицо. Отец мечется по комнате, хлопает дверцами шкафа. Когда отец сильно волнуется, он всегда часто-часто мигает глазами. Вот и сейчас у него сильно дергаются веки и трясутся руки. Мне его очень жаль. Я знаю, почему он так волнуется. Ему хочется нас накормить, угостить, но ничего нет у моих стариков. Живут на пайке, и его еле хватает. Мы с Дашей принесли несколько банок консервов, две булки хлеба, немного сухого молока и пакет сахару, разложили все свои угощения. Отец достал чайник с вином. У нас оно свое, виноградное. Сели.
Да, отец и мать еще больше постарели за эти годы. Меньшая сестра Вера, что провожала меня в армию, учится в Сухуми на курсах кройки и шитья. Для девушки это хорошая специальность.
Когда немного поговорили, мама повеселела, спрашивает:
— Ты что, дочка, совсем или как?
— Эх, чего захотела! — спохватился отец. — Разве пустят сейчас совсем, когда еще война идет? Ведь фашист и за морем сидит. Далеко зашел, гад, не выгнать его сразу. Сухуми тоже все время бомбил. Прилетает все откуда-то из-за моря. А ты захотела, старая, домой вернуть солдата. Вот побегут фашисты без оглядки, тогда и войне конец. Нет, дочка, раз выучили тебя, не ходи пока домой, хоть и посылать будут. Я глупый тогда был, что не пускал тебя в армию, да еще шум такой поднял в военкомате. Это все через нее, старую, позор такой на себя взял!
— Ты прав, отец, нас не пустят сейчас. Но нам не опасно. Мы работаем не на передовой, нас ни разу даже не бомбили. Так что вы не беспокойтесь. Вот спросите у Даши, она вам скажет, что мы работаем в хорошем, спокойном месте. А сейчас мы едем в Москву... Ну, нам пора!
Я целую отца и мать. Они плачут. Чтобы не видеть их сразу потемневших лиц, чтобы самой не разреветься, скорей ухожу из дому.
Внуковский аэродром. По пути заезжаем на парашютный склад. В темноте берем парашюты и грузим на машину. Размещаемся во временных палатках, которые были поставлены специально для таких, как мы. Мне ничуть не страшно лететь к партизанам. Думаю, что это не сравнить ни с Крымом, ни с Кущевкой, ни с Нальчиком. Нас будут выбрасывать на костры. Шесть дней мы ходим в летную столовую и все не летим. Чепига волнуется. Начальство говорит, что нет сообщения от партизан, но на днях отряд, куда нас направляют, станет лагерем под селом Сорокошичи в черниговских лесах, сразу к нему нас и десантируют.
