Все, что было потом, не помню. Очнулась я от жажды. Сильно тошнит. Глаза открыть не могу. Лежу и боюсь пошевелиться. Приоткрываю глаза. Светло. А нас спускали ночью. Наверху, над деревьями, высоко-высоко, солнце, над самыми макушками. Оно сверкает над лесом. Пытаюсь повернуться на бок. Но сильная боль в голове и спине не дает пошевелиться. И я опять закрываю глаза. Лежу на влажном мху. Руки ощущают эту лесную холодную влагу. Касаясь влажной рукой губ, я еще сильней чувствую жажду. Теперь в моем сознании понемногу, но ясно вырисовывается все происшедшее. Наверное, после прыжка был перехлест стропов, я зависла и упала. Видать, сильно побилась. Иначе почему такая боль в спине? Смотрю вверх. Глазам больно. На макушке, на самой верхушке сосны, полуоткрытый купол моего парашюта. Фашисты могут увидеть. Мелькает мысль: надо немедленно спрятать рацию и шифр. Кое-как переворачиваюсь на живот и ползу. Сильная боль в спине, перед глазами желтые круги. В стороне от сосны небольшой бугорок, кочка, заросшая мхом. Хорошее место для тайника. Под этим бугорком поместится рация. Но боль в спине не дает двигаться. Наверное, это меня ударило автоматом по спине. Ушибло позвоночник. Левая нога сильно болит: наверное, растяжение. Она тяжелая, как свинцом налитая. Ползу снова, но туман застилает мне глаза, и я опять лежу.
Поднимаю голову. Кочка недалеко. Надо ползти и как можно скорее все спрятать. Я же в немецком тылу. Все может быть, хоть нас и выбрасывали на костры. Снова ползу. Кочка, заросшая мхом, как в сказке. Она вся зеленая-зеленая, бархатная и покрыта росой. Так и сверкают ее золотистые капли, переливаясь разными цветами. Какая красота! Раньше мне не приходилось бывать в таком большом лесу летом. Зимой здесь, наверно, еще красивее. Подняв глаза, я смотрю, как лучи утреннего солнца пронизывают лесную чащобу и, рассыпаясь, падают до самой земли. Боль во всем теле и муть в глазах не дают мне любоваться этой красотой. Кочка так красива, что даже жаль ее тревожить, но поблизости нет ничего, где б я могла спрятать рацию. Подползаю к ней. Она, как сказочное кресло, стоит неподвижно в зеленом бархате. Подрезаю снизу мох. Он толстый, как морская губка. Поднимая, я легонько отрываю его от старого пня. Внизу он тоже красивый. Усеян множеством коричневых корешков. Аккуратно заталкиваю поближе к пню рацию и документы, осторожно их закрываю мхом. Потом засыпаю табачной пудрой. Конечно, моя маскировка не вполне надежна, но на первый случай сойдет. Надеюсь, что фашисты не найдут.
Ползу назад к дереву. Вспотевшее лицо сильно щиплет. Наверное, здорово ободрала его сучьями. Касаясь рукой, чувствую засохшую кровь на лице.
Вот я и у дерева. Берусь руками за ствол, подтягиваю свое побитое тело. Сначала на колени, а потом встаю во весь рост. Прислонилась всем телом и щекой к стволу. Он шершавый-шершавый. Хочу оторваться от ствола, но боюсь, что упаду. Уходить надо, и как можно скорее. Если я оторвусь от дерева, мне кажется, что я переломлюсь. Левая нога чугунная, тяжелая. Приподняв ее, я чувствую сильную боль в голеностопном суставе. Значит, перелом. «Ох! Зачем все так должно было случиться?» — думаю я. И обида сдавливает мне горло. Идти надо, будь что будет. Отрываюсь от дерева, стою. Шагаю правой, потом левой. Острая боль. Будто нож всадил кто-то в позвоночник. И я валюсь с размаху вниз лицом. Снова я очнулась от сильной жажды. Рот пересох, одеревеневший язык. Сколько так лежала, не знаю. Мои часы разбиты: у них вылетело стекло, и они не идут. Но уже стало жарко в лесу. Значит, уже не рано.
Где-то прозвучал далекий выстрел. Это не наш сигнал. Наши сигналы — два выстрела или два коротких свистка. Достала пистолет, кладу его перед собой. Ложусь лицом на его холодный ствол, так приятно. Если фашисты найдут в сознании, последняя пуля себе. Если не найдут наши, то жажда замучит меня. Приподнимаю голову. Далеко-далеко видно в лесу. Всматриваюсь, но нет ни души. Изредка птицы вспорхнут меж деревьями. Чуть пошевелюсь — туман застилает глаза. О! Напиться, и, кажется, все бы прошло. Если б только нога поранена, то я хоть с палкой могла бы идти, а то спина сильно болит, не дает двигаться. Как приятно, убаюкивая, шумит лес! Он красивый, и одновременно жутко в нем. Его гигантские деревья стоят, покачиваясь из стороны в сторону с каким-то жутким скрипом. За гигантами деревья пониже, а потом еще ниже, около земли они совсем молодые, нежные, примостились внизу. И кажется, оттого черно в лесу и жутко. Когда они раскачиваются, я смотрю на них, и они мне напоминают море. Как будто это волны шумят, накатываясь друг на друга. Если придется умереть в такой спокойной красоте, то и не жаль. Жаль только, что на этот раз без пользы для дела. Не для того мы были выброшены с группой, чтоб бесцельно погибнуть в этих лесах. Для большой работы мы все летели в эти огромные украинские леса.
Хочется спать, это от слабости. Но жажда пересиливает. Язык не повернуть во рту. Весь сухой, он больно прикасается к потресканным губам.
