— Ах ты ж глухая тетеря, — набросился на него гном. — Уши песком чисти, глядишь, глупый язык меньше гадостей болтать будет. Вот жаль только, ума от этого не прибавится. Что делать; уж больно закостенел ты в своей дикости. Бедненький, тупенький Джонни!
— Вот, вот, — подпрягся и я. — Спустился юный простачок с гор за солью, а его цап и на Границу забрали!
— Хи-хи-хи! — противным, тоненьким смешком оценил мою шутку Рыжик. — Как это похоже на бедненького, тупенького Малыша Джонни. О-хо-хо!
— Так до сих пор соль и не принес, — поведал я дальше. — А родичи-то, поди, ждут? И где это, думают, лазит мальчонка? Смотри, Джон, снимут с тебя еще портки…
— Ой, не могу! Хи-и-хи-хи-хи-и! — заливался дурносмех Фин-Дари.
— Вот Алекс прикол отмочил!
— Заткнитесь оба, — оборвал Джон. — Если не ошибаюсь, за нами кто-то идет. Тихо!
Замолчав, мы прислушались. Где-то, среди многоголосного кваканья, довольно явственно раздавались размеренные, шлепающие звуки. Спрятаться и подкараулить возможного преследователя здесь было негде. Поэтому пришлось просто остаться на месте. А шлепки приближались. Первым заволновался Уголек гнома, за ним выявили беспокойство Дублон и Таран, необъятная коняга Джона. Все трое, хоть и приглушенно, ржали, кося в сторону пройденного пути. Но когда между деревьями мелькнул огромный силуэт, как по команде, замолчали. Фин-Дари потянулся к новенькому арбалету, однако я подал ему знак не шевелиться. Гном подчинился, правда, без всякой охоты.
Тем временем существо подошло совсем близко, совершенно игнорируя исходящую от двуногих опасность. Теперь, хорошо разглядев его, каждый мог понять выказанную им самоуверенность. Это был единорог. Тот самый, сказочный и легендарный, чье существование, по крайней мере, в наше время, ставил ось под большое сомнение. Выглядел он внушительно. Могучая, тяжеловесная туша, покрытая совершенно ничем не пробиваемой шкурой, поросшей густой белой шерстью. Ноги-стволы, оканчивающиеся непомерно широкими копытами, похожими на лосиные. И, на удивление, изящная голова, украшенная длинным и острым рогом — страшным оружием, тоже, согласно поверьям, наносящим только смертельные раны.
Лесной властелин неторопливо осмотрел нас всех, с какой-то странной для животного вдумчивостью. И я совру, если скажу, что хорошо себя при этом чувствовал. Даже Джонни и тот нервозно ерзал в своем седле. Рыжик пытался решить проблему по-иному — плотно зажмурив глаза. Злосчастный арбалет был запрятан за спиной, в судорожно скрюченной руке. И я готов побиться, на что угодно, об заклад, что когда единорог пялил зенки на дрожащего, словно осиновый листок, гнома, то на морде его промелькнула самая натуральная, неприкрытая ирония. Время, казалось, остановилось. Лягушки и те умолкли, не говоря уже о других лесных обитателях. А мы, люди и кони, замерли этакими заколдованными истуканами. Не знаю, сколько прошло минут или часов, прежде чем сказочная громада насмешливо фыркнула и, свернув вправо, неспешно подалась прочь.
— О-о-о! — только и смог протянуть пораженный гном. — Ни фига себе туша!
— А ты, дубина, за арбалет схватился, — укорил я его. — Да он бы тогда от нас мокрого места не оставил. К тому же, говорят, нет дурней приметы, чем посягнуть на жизнь единорога.
— У нас, в Оружейных горах, то же самое рассказывают про Подземную Курицу, — с увлечением подхватил Рыжик. — Мол, хоть одно перо упадет с ее задницы по твоей вине, и все, хана. Привет родным и близким.
Джон молчал, все еще поглядывая в ту сторону, куда ушел единорог. Успокоив коней, мы вскоре двинулись дальше. Удивляться и размышлять можно ведь и на ходу, под аккомпанемент вновь зазвучавшего лягушачьего хора.
— Возможно, появление единорога что-то символизирует или предрекает? — спустя некоторое время предположил Джон.
Но мы с Рыжиком в ответ только неопределенно пожали плечами, мол, так же знаем, как и ты. Незаметно стало темнеть, что заставило всех спешно обшаривать взором окрестности в надежде найти мало-мальски сухой клочок земли. Мне повезло. Южнее направления, которым двигался наш маленький отряд, я заметил нечто смахивающее на древнюю избушку, вросшую в землю замшелыми бревенчатыми стенами едва не по самую крышу.
Мы осторожно подъехали ближе. Одно-единственное окошко оказалось затянуто бычьим пузырем, а дощатая дверь зияла щелями, но выглядела достаточно прочной. На вершине одного конька красовался выбеленный непогодами и ветрами человеческий череп, на другом — голова медведя, еще довольно свежая. Джон с Фин-Дари изготовили арбалеты, я же, спрыгнув с Дублона, направился к хижине, намереваясь исследовать ее нутро. В двух шагах от двери меня остановил жуткий рев, говоривший о том, что хозяин хором, кто бы он ни был, учуял наше присутствие.
— Эге-эй! — громко окликнул я, запуская в дверь куском камня. — Кто там такой страшный? А ну-ка выходи.
