Это, полагаю, наглядно демонстрирует, что перед языком все равны: он может родиться где и когда угодно. Есть в этом процессе что-то удивительно безымянное: какой-нибудь сутенер может придумать столь же долговечное слово, как и поэт, уличный торговец – как государственный деятель, неотесанный фермер – как ученый, сквернослов – как латинист, простолюдин – как аристократ, неуч – как академик. Язык порождается устами независимо от класса, пола, возраста или образования: он видит нечто, что нужно сказать или закрепить в слове, и набрасывается на это. На американском Западе английский язык охотился таким образом более полувека.
Отчасти это объяснялось, видимо, тем, что освоение новых земель сопровождалось опасениями, волнениями и надеждами (а все это сильные стимуляторы), и переселенцы, намеренные оставить свой след, часто черпали силы в опоре на язык, которым надо было овладеть, чтобы стать полноправным членом нового общества. Иммигранты. Это слово было придумано в Америке. В Старом Свете люди тоже, случалось, переезжали с места на место, но в Новом это явление стало повсеместным и определяющим.
Переселенцы, как и в наши дни, приносили новые языковые ресурсы. Если отцы-основатели были в основном с юга и востока Англии, то 200 лет спустя новые американцы из Великобритании чаще прибывали из Шотландии или Ольстера, откуда их гнали стихийные бедствия, высокая арендная плата и религиозная нетерпимость. Среди шотландцев и ирландцев были те, кто, как и многие другие, отправлялись на поиски лучшей жизни в надежде устроить ее на новом месте. Утверждали, что в Америку отбыла едва ли не половина населения Ольстера.
Вновь прибывшие обнаруживали, что Восточное побережье и ближайшие к нему земли уже заняты и разделены, и тогда они продолжали путь – на Запад. Их считали отважными бойцами и советовали осваивать фронтир, не страшась никаких опасностей. Уроженцев Ольстера несправедливо считали неотесанными, и оттуда, где им не были рады, они устремлялись в дикие пустынные места и обустраивались там. Их более древнее произношение можно до сих пор услышать от фермеров Аппалачских гор и в песнях стиля кантри и вестерна.
Шотландцы и ирландцы прихватили с собой свои слова, и те становились частью американского английского. Шотландский глагол
Льюис и Кларк открыли путь на Запад. Это потребовало колоссальных усилий, однако запомнились они в первую очередь не столько этим, сколько своими ежевечерними путевыми заметками: бессмертную славу снискали им описания и слова. Великие реки стали магистралями, а места, подобные Сент-Луису, именуемому воротами на Запад, стали местом стоянки десятков колесных пароходов, перевозивших, помимо прочего, грузы слов.
Французский язык взял свое вдоль по течению Миссисипи. Его присутствие проявляется в названиях: на юге – Новый Орлеан, Батон-Руж, Лафайетт, на севере – Сент-Луис, Кейп-Жирардо; и повсюду россыпь «виллей» – Белвилл, Эббивилл, Центрвиль, Пайнвилл, Джексонвилл.
Во Франции гостиницы представляли собой богатые частные дома или муниципальные здания. В Америке лучшие гостиницы стали дворцами для народа, давая сто очков вперед тавернам и постоялым дворам Англии, предоставляя удобный и безопасный приют в бурно менявшемся мире, предлагая самое лучшее любому, кто способен наскрести мелочи на более чем умеренную оплату. Само слово встречается еще в 1765 году у Смоллетта, но является наглядным примером того, как слово не только меняет свое значение, но и набирает обороты – сначала в Америке, а позднее и повсеместно – за счет целого букета других богатых и разнообразных оттенков значений: гостиницы в центре Лос-Анджелеса у Рэймонда Чандлера, гостиницы 1820-х годов у Скотта Фицджеральда, блеск и роскошь у Трумэна Капоте в середине века; места, открытые для всех, кто способен заплатить; оазис, а то и подлинный рай. В былые времена некоторые действительно называли гостиницы народными дворцами.
