Таким образом пришли мы в дом жениха, один из лучших на всем острове. Дверь была украшена гирляндами, а на пороге, усыпанном цветами, горели благовония, как при входе в дом древнего грека. Расположение комнат было такое же, как у Константина, только в нижнем этаже, вместо вооруженных людей его, жили мирные приказчики Христо Панайоти. Пройдя этот портик, мы очутились на втором дворе, наполненном нищими, которые должны были доедать остатки нашего обеда. Потом мы перешли во вторую нижнюю залу, над которой был гинекей, а оттуда в сад, где приготовлен был пир.
Мы обедали в длинной и довольно низкой беседке, стола не было, а обед был расставлен на ковре посреди палатки, обед пышный и просто гомерический, потому что в числе блюд были две цельные овцы, в середине стояло мясо, по сторонам разные пироги. Женщины первые сели, поджав под себя ноги по-турецки и держа в руках свои золотые нитки. Молодые люди, привязавшие прежде свои нитки к петличке камзола, отвязали их, чтобы доказать право сидеть напротив своих дам, и сели в том же самом положении, которое было для меня довольно неудобно, но я все забыл, когда уселся против Фатиницы.
Обед был шумный, музыка гремела оглушительно и время от времени раздавались духовные и морские песни, перемешанные самым простодушным и забавным образом. Стол продолжался несколько часов, и все это время я почти не мог говорить с Фатиницей, но зато упивался удовольствием смотреть на нее. К концу обеда кипрские и самосские вина всех развеселили, после десерта мы встали, и начались танцы.
Моя золотая нитка давала мне право быть кавалером Фатиницы, но, увы! Я довольно хорошо танцевал джигу, а о фигурах греческих танцев не имел ни малейшего понятия. Поэтому я принужден был отказаться, но сказал Фатинице, что совершенно к ее услугам и готов танцевать и сделаться смешным, если ей это угодно. Но Фатиница не захотела пристыдить меня: это было самое сильное доказательство любви. Женщина любящая никогда не захочет, чтобы предмет ее любви сделался смешным.
Она пошла танцевать с Фортунатом – очередное доказательство любви: она не хотела возбудить во мне ревности, танцуя с другим.
Танец был очень интересен своим древним характером: он был тот самый, который древние называли «Журавлем» и который выдуман был в честь Тесея, победителя Минотавра. Его танцуют в семь пар. Первая пара представляет Тесея и Ариадну, дама подает кавалеру вышитый платок, который заменяет нить, данную Ариадной Тесею, а чрезвычайно сложные фигуры этого танца изображают извороты Дедалова лабиринта. Во всем этом я жалел только о платке, который Фатиница дала Фортунату и который достался бы мне, если бы я не был так невежествен в хореографии.
За этим танцем последовали многие другие, но Фатиница, под предлогом усталости, больше не танцевала и все время просидела рядом с сестрой, пока, наконец, звуки музыки не возвестили, что гостям пора домой.
Женщины повели невесту в талам, точно так же, как у древних. Брачная постель приготовлена была в лучшей комнате, по сторонам ее стояли две огромные свечи, которые должны были гореть всю ночь. Молодая и все женщины остановились у дверей комнаты, пока всю ее не окропили святой водой, по окончании этой церемонии Стефана вошла в спальню с сестрой и одной из своих самых близких приятельниц. Через четверть часа обе девушки вышли, а мужчины повели молодого к потаенной двери, которая была изнутри слегка приперта, так что он принужден был приложить усилие, чтобы войти в нее. У этого народа, страстно любящего образы, во всем эмблемы.
Свадьба была кончена, и гости разошлись, только уже не в прежнем порядке, а мужчины вели своих дам под руку. Моя золотая нитка давала мне право вести Фатиницу, и я с восторгом почувствовал, что она опирается на мою руку, хотя так легко, как птичка, которая задела ветку концом своего крыла.
Кто в состоянии пересказать, что мы друг другу говорили? Ни слова о любви, и между тем каждое наше слово было исполнено любви. Есть что-то девственное и таинственное в излиянии двух сердец, которые любят в первый раз. Мы говорили о небе, о звездах, о ночи, а подойдя к дверям дома Константина, мы оба знали: я – что я счастливейший из смертных, она – что я страстно люблю ее.
На другой день все это рассеялось, как ночные грезы, потому что мы не имели никакой возможности видеться.
Прошли два или три дня, и я жил одними воспоминаниями, потом радость, которой наполнено было мое сердце, сменилась печалью. На следующий день я искал средства написать Фатинице или, лучше сказать, доставить ей письмо мое, но не находил никакого. Я думал, что с ума сойду.
Утром горлица начала летать вокруг моего окна. Я вспрыгнул от радости: вот моя посланница. Я приподнял решетку, и горлица вошла, как будто знала, что я от нее ожидаю.
Я написал на кусочке бумаги:
«Я люблю вас и умру, если с вами не увижусь: нынче вечером с восьми до девяти я обойду весь сад и буду сидеть у восточного угла. Ради бога, отвечайте мне, хоть одним словом, одним знаком покажите мне, что вы обо мне жалеете».
