Я вернулся домой, когда уже смеркалось. На дороге встретился мне Фортунат. Я сказал ему, что объездил весь остров и видел чудеса.
За несколько минут до девяти часов я вышел из комнаты. Ровно в девять часов букет, как и вчера, перелетел через стену и упал к ногам моим. В этот раз цветы были уже не те: ясно, что Фатиница отвечала на мои письма, и что накануне скороспелки и белые гвоздики не случайно были соединены в букет. Теперь были тут акация, дымянка и сирень: такие милые, такие благовонные цветки не могли быть неблагоприятным ответом.
Я унес букет в свою комнату и там, как и вчерашний, он пролежал всю ночь на груди моей. Потом, как только рассвело, я пошел в Кеа, маленькая гречанка была уже на месте. Я показал ей букет: Фатиница говорила мне, что она чувствует любовь, но исполненную страха и беспокойства. Невозможно было яснее отвечать на письмо мое. Я восхищался этим немым языком, и народ, который изобрел его, казался мне самым просвещенным в мире.
Я вернулся домой и написал:
«Благодарю на коленях, тысячу раз благодарю тебя за чувство, которое у меня доходит до безумия, но чего ты боишься? О чем ты беспокоишься? Неужели ты думаешь, что я не так люблю тебя, как ты того стоишь? Неужели ты думаешь, что эта любовь может когда-нибудь измениться? Любовь моя – моя жизнь, она обращается во мне вместе с моей кровью, она примешивается ко всем моим мыслям, и мне кажется, что она будет жить еще и тогда, когда сердце мое перестанет биться, когда умственные мои способности погаснут, потому что любовь моя – моя душа, и я чувствую, что у меня есть душа только с тех пор, как я тебя впервые увидел.
Перестань же бояться, полно беспокоиться, мой ангел, моя Фатиница, дай мне посмотреть на тебя только час, только минуту, только секунду, дай мне сказать тебе устами, глазами, всем существом моим: Фатиница, я люблю тебя, люблю больше жизни, больше души, а если ты и тогда еще будешь бояться, о! – тогда я откажусь от тебя, уеду из Кеоса, убегу в другую сторону – не для того, чтобы забыть, что я тебя видел, но чтобы умереть оттого, что тебя не увижу».
Часа через два после того письмо мое было уже у Фатиницы, а вечером я получил ответ. Тут был хорошенький желтенький цветок, которого в полях очень много и который дети очень любят, потому что, связывая его ниткой, делают из него шарики. Сверх того, был ранункул и еще один цветок, которого я не знал.
Фатиница отвечала мне, что она также мучится нетерпением, но предчувствует страшную любовную скорбь.
Я старался уничтожить ее странное предчувствие, и это было мне не трудно: причины, которые я приводил ей, таились в глубине ее сердца: какое несчастье могло угрожать ей, не угрожая вместе с тем и мне? А в таком случае не лучше ли страдать за то, что мы виделись, нежели оттого, что не виделись? А увидеться нам было очень легко. Константин и Фортунат, ничего не подозревая, ни за ней, ни за мной не присматривали, поэтому мы могли сойтись ночью в саду, и нам нужна была только веревочная лестница, один конец которой она привязала бы к дереву, а я прицепил бы другой к углу какой-нибудь скалы. Я написал ей, чтобы она в знак согласия бросила мне букет гелиотропа.
Горлица понесла этот мудрый план к Фатинице.
Уже несколько дней я показывал Константину и Фортунату, что на меня вдруг напала страсть к древностям и развалинам: поэтому они нисколько не удивились, что я после завтрака вышел из дому.
Претли оседлали, я поехал через деревню, чтобы купить веревок, и потом уселся в своем гроте и принялся делать лестницу. Я был очень искусен в этом матросском ремесле, и потому лестница часа через два была уже готова, я обвертел ее вокруг себя под фустанеллой и вернулся домой, когда обед должен был кончиться.
Ни Константина, ни Фортуната не было дома, они уже месяца полтора жили в бездействии, и крылья у этих смелых морских птиц начинали снова вырастать. Они пошли посмотреть на свою фелуку. Что мне до них? Лишь бы они мне не мешали.
Ночь наступила, я пошел ждать букета, но в этот вечер букета не было, я ничего не слыхал, хотя ночь была так тиха, что я мог бы расслышать легкие шаги Фатиницы, ее дыхание, незаметное, как у Сильфиды. Я просидел на обыкновенном месте до второго часу утра, все ждал, и тщетно. Я был в отчаянии.
Я пошел домой, обвиняя Фатиницу в том, что она меня не любит, думал, что она такая же кокетка, как наши женщины, и забавлялась моей любовью, а теперь, когда страсть моя достигла высшей степени, она пугается и отталкивает, но поздно: огонь сделался уже целым пожаром и может потухнуть только тогда, когда все испепелит. Я провел всю ночь за письмами: грозился, извинялся, уверял в любви – одним словом, безумствовал. Горлица, по обыкновению, прилетела за депешами, на шее у нее был венок из белых маргариток – символ горести. Я разорвал первое письмо и написал следующее:
«Да, я верю, ты тоже печальна, огорчена, сердце твое еще слишком молодо и чисто, чтобы ты могла наслаждаться страданиями других, но я, Фатиница, я не печален, не огорчен – я в отчаянии.
