Я согласилась с его доводами. «Резонно. Если хочешь, чтобы поскорее отцепились, то надо просто разрешить самим пощупать. Грамотно».
Я разочарованно заметила:
— Значит, пока я проворачивала эти свои варианты со спасением Достоевского, ты уже успел все обтяпать до меня? А почему же ты мне ничего не сказал? — Я даже немного рассердилась. — Думаешь, я бы проговорилась кому-нибудь?
Вадим погладил меня по спине, на которой я уже начала ощущать чешую, которая появляется у любого человека в приступе гнева. После его ласковых поглаживаний моя чешуя опала и превратилась в мягкие ангельские крылышки.
— Понимаешь, дело не в том, что ты могла проговориться. Ничего не зная, ты вела себя вполне естественно, и это было частью твоей защиты. Очень важно было, чтобы Достоевский после подмены как можно скорей попал по назначению. То есть, к тем, кто за ним охотился, пусть пользуются. Вот поэтому я, как последний воришка, тайно забрался в собственную квартиру, пока ты со своей подружкой занималась физкультурой в скверике.
— Значит, я все-таки не обозналась, и этим прохожим был ты! Я же видела тебя тогда. Я кричала тебе, кричала, а ты ушел.
— Да, родная. Это действительно был я. Но не мог я тогда обернуться, знаешь, сколько народу за тобой по пятам ходило. А если бы ты в Турции не спрятала книгу, то я бы ее еще там подменил, и все было бы намного проще.
— Или ничего бы вообще не было, — парировала я. — Ведь, если бы книга оказалась у тебя в руках, то зачем бы я тебе тогда была нужна? — Я с невинным видом смотрела в глаза Вадиму. И он не удержался и снова поцеловал меня. Ох, уж эти женщины! Все-то они любят просчитывать и предугадывать. А без этого, наверное, наша жизнь была бы непроходимо скучна.
— А Глаша знала, что ты домой заходил?
— Не-а. Тут мне просто повезло. Она как раз куда-то вышла, в магазин, что ли. А то бы пришлось просить ее не говорить тебе о моем визите. А зачем нам лишнее недоверие в семье? Верно? Там еще охрана была, у нас в подъезде. Но те ребята молчаливые. Кто куда приходил-уходил — не их дело.
— Точно. Вот до охраны я не додумалась.
— Интересно, что бы ты у них спросила? Заходил ли мой муж домой?
Я поняла, что Вадим прав. Никогда бы я не задала посторонним людям такой дурацкий вопрос.
Мы еще немного посидели молча, видимо, вспоминая все, что происходило с нами за последний месяц. Всего-то месяц!
У меня снова проснулось мое нормальное женское любопытство, которое, как я давно определила, живет где-то в районе моего кончика языка.
— А почему Достоевский до всей этой истории существовал только в одном экземпляре?
— Ты знаешь, мы и сами этому удивлялись. Казалось, чего проще, сделай ксерокопию и спрячь где-нибудь. Но потом поняли. Это жадность. Каждый последующий владелец этой бесценной книжки страшно боялся поделиться с кем-то этой информацией. И поэтому не оставлял никаких копий. Тем более, что доказать кому-то, что эта ксерокопия чего-то стоит намного трудней. В нашем мире ксероксов и компьютеров все же лучше иметь дело с оригиналами. А еще, каждый из тех, кому в руки попадал этот несчастный классик, почему-то был очень уверен, что он и есть последний владелец книжки. И никто кроме него эту книжку никогда больше не увидит. Действительно, есть что-то мистическое во всей этой истории. И книжка какая-то заколдованная.
— Слушай, так получается, что ты с самого начала запланировал передать этим неприятным гражданам «пустышку»?
— Конечно. Мы же не могли допустить, чтобы наше национальное достояние ушло в руки каких-то проходимцев.
Я рассмеялась. «И они об этом ничего не знают? Вот это да! Получается, что мой бывший одноклассник Колька случайно избежал больших неприятностей. Действительно, Его Величество Случай!»
Тех, «чужих» бандитов, мне было совершенно не жалко. Пусть теперь помучаются. Когда их «потенциальные покупатели» во всем разберутся, то мне бы не хотелось оказаться на их месте.
Меня мучил еще один вопрос. И я все же его задала.
— Слушай, а обязательно было делать живца именно из меня? Конечно, я понимаю, национальное достояние и все такое прочее, но, а как же я?
Вадим молча сгреб меня в охапку и сильно-сильно прижал к себе. Так мы сидели несколько минут. Я положила голову ему на плечо, а когда подняла ее, то увидела, что у Вадима по щекам текут слезы. Боже мой! Я все поняла! Бедный мой, бедный муж! Я обняла его голову руками и прижала к себе тысячелетним материнским жестом. Мне хотелось так сидеть вечно.
Вадим высвободился из моих объятий и вытер слезы.
