Внутри терема нас ожидал радушный прием, теплая печь и сухая одежда. Выпив по изрядному кубку нагретого вина и переодевшись в сухое, мы расселись в просторной горнице в ожидании ужина, и я, чувствуя себя все более благодушно, сказал:
– Ну, рассказывайте.
– О чем? – переглянулись Клим с Анисимом.
– Откуда это, черт вас дери!
– Терем-то? – пожал плечами Клим. – Большое дело! Брошенный стоял за Кукуем, так мы разобрали да перенесли.
– А прочее?
– А что прочее? Лесу кругом довольно, нарубили да поставили, невелика важность.
– Я думал, мои драбанты не имеют таких талантов.
– Да где там! Мы с князем Дмитрий Михалычем договорились, наши в караулах стояли да ляхов в кремле стращали одним видом своим, а Кузьма Минич нам за то трудников из посохи прислал. Да стрельцы Анисимовы пособили, их-то слободы погорели вовсе, а в чистом поле зимовать несподручно. Вот так и сладили острог – и сухо, и тепло, и от врага, если что, отбиться.
– Изрядно! А много ли серебра на сию затею извел?
– Да какое серебро, ваше высочество! Даже обидно – говорю же, драбанты отработали, да сами где топором, где теслом, вот и сладили.
– Ну, коли так, то что скажешь? Молодец ты кругом, Клим Патрикеевич, хвалю! Вот вернемся домой – проси чего хочешь за службу. А где?..
– Настасья с Ксенией? Известно где – на женской половине, все как у людей, только они сейчас на поварне, полагаю, слуг ваших гоняют.
– Хорошо. Там с нами семья прибыла, старик да его дочка с двумя девочками. Размести их да к делу какому приставь. Их разбойники едва живота не лишили, пришлось с собой брать. Люди они вольные, а роду простого.
– Как скажете, ваше высочество, – поклонился Рюмин и вновь наполнил наши кубки.
Мы еще раз причастились живительной влагой и буквально почувствовали, как по телу разливается тепло.
– А что за Ксения? – спросил раскрасневшийся Аникита.
– Да так, – неопределенно ответил я, мысленно чертыхнувшись, – а что, кормить нас сегодня будут?
Буквально тут же по горнице забегали слуги, принесли большой горшок с кашей и блюдо, полное жареного мяса. Отметив про себя, что люди мои не бедствуют, я с удовольствием приступил к трапезе. Мои ближники последовали моему примеру и с энтузиазмом принялись за еду. Только Вельяминов сидел как мешком ударенный и почти ни к чему не притронулся.
– Аникита, ты чего? – спросил я с набитым ртом. – Али день нынче постный? Так винище это тебе трескать не помешало!
– Нет, княже, день нынче скоромный, да и мы с дороги, так что греха никакого. Просто вспомнилось…
– Если воспоминания отбивают аппетит, то ну их, такие воспоминания! – глубокомысленно заметил я, обгрызая кость.
– Прости, князь, – тряхнул головой Вельяминов, будто сбрасывая с себя наваждение. – И вправду, чего это я! Налейте, что ли?
– Вот это по-нашему, по-бразиль… в смысле по-мекленбуржски! – засмеялся я. – И то правда, Клим, не спи!
– Эх, сейчас бы песенников… – задумчиво потянул Анисим.
– А что тебе мешает, на свадьбе Михеля и Гертруды ты, помню, так голосил, что все окрестные кобели обзавидовались.
– Эх, герцог-батюшка, чего вспомнил, а и вправду – споем?
– Да ради бога! Только Лелику петь не давайте, а то от его пения с тоски удавишься! Хуже него только Петерсон поет, но с тем понятно – викинг, как-никак.
Окружающие посмеялись, припомнив незатейливое пение нашего шкипера, а я, пользуясь заминкой, решил выйти наружу. Влажный холодный воздух приятно освежил мое разгоряченное лицо, и я, запахнув на груди длиннополый кафтан, долго смотрел на низкое небо, затянутое серыми облаками. Потом взгляд мой спустился ниже, на окружающие кровли, потом к навесам, под которыми уже хрупали овес наши кони. Уже собираясь входить, я понял наконец, чего не хватает. Над моим острогом не был поднят мой штандарт. Первым побуждением было устроить своим подчиненным немедленную выволочку, и я решительно направился в терем. Но планировка русских теремов была совершенно непривычна для меня, и я, сам не знаю как, прошел в другие сени и неожиданно для себя оказался на другой его половине. Пройдя в горницу, я увидел сидящую у затянутого пузырем окна Ксению, что-то вышивающую на пяльцах. Увидев меня, она вздрогнула и, отложив рукоделие, встала и с достоинством поклонилась. Мне ничего не оставалось, как ответить ей тем же.
– Здравствуй Ксения Борисовна.
– И ты здравствуй, герцог Мекленбургский.
– Я, кажется, заблудился немного, а где Настя?
– Ты в своем тереме, герцог, а Настя ушла готовить тебе и твоим офицерам баню с дороги.
– Баня – это хорошо, особенно после похода. Что же ты не спросишь, как я съездил, с чем вернулся?
Ксения подняла на меня взгляд, полный печали, но не успела ответить, поскольку за стеной раздались шаги, и в горницу, распахнув дверь, вошла Настя.
– Настенька, а я тебя искал…
– Вижу, князь, – отвечала она мне с улыбкой, – а я тебя ищу, баня истоплена. Не желаешь ли попариться, или ближников подождешь?
– А ну их, они там петь собирались, я чаю, это надолго, – отвечал я ей, усмехнувшись, и, выходя из горницы, обернувшись к царевне, сказал: – Мы после поговорим.
