– Мне не нужно спрашивать. Я знаю. Глаза у меня есть.
– Ты сердишься, Оги?
– Нет, – ответил я; одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как далеки мои чувства от гнева. Он и хотел лишь одного взгляда, а потом опустил глаза. – Не скрою, вначале сердился. Все навалилось… и смерть Бабули.
– Да, Бабуля умерла. Думаю, она была очень старая. Тебе удалось узнать, сколько ей стукнуло? Наверное, мы никогда… – Он говорил о старухе с иронией, печалью и даже благоговейным трепетом. Мы всегда с улыбкой приписывали ей необыкновенные способности. Потом Саймон отбросил напускную самоуверенность и произнес: – Каким я был дураком, когда связался с этим сбродом. Они отобрали мои деньги и еще поколотили. Я знал, что это опасные люди, но рассчитывал с ними справиться. Да нет, ничего я не рассчитывал, просто был влюблен. Любовь! Она мне кое-что позволяла. Вечером на застекленной террасе. Казалось, я вот-вот выскочу из кожи. Я до смерти хотел коснуться ее, и это почти все, что мне разрешалось.
Последние слова он произнес презрительно и грубо. По спине у меня побежали мурашки.
– Я услышал, что они поженились, и мне приснилось, как они трахаются – женщина и осел. Ей все равно. Ты ведь знаешь, каков он. Впрочем, без разницы – у него все как у других мужчин. И еще деньги. Вот что ей нужно – деньги! Он имеет всего несколько домов. Мелочовка. Просто она не знает лучшего.
Лицо его покраснело; теперь он говорил без прежнего презрительного гнева:
– Понимаешь, мне противно быть таким, иметь такие мысли. Стыдно – правда. Ведь она не столь уж необыкновенная, а он не так и плох. Когда мы были детьми, он хорошо к нам относился. Ты ведь не забыл, а? Я не хочу из-за нее вести себя с ним как паршивая лайка, дерущаяся за рыбу. В детстве я высоко метил. Только потом выясняешь, что у тебя в действительности есть, а чего нет, и видишь, как на первый план выходят эгоизм и зависть, и тебе наплевать на других, если у самого все хорошо; и вдруг приходит в голову: было бы неплохо, если бы кто-то близкий умер и оставил тебя в покое. А потом я подумал, что если сам умру, такие же чувства будут у других.
– То есть как умрешь?
– Покончу с собой. Я был близок к этому в тюрьме на Норт-авеню.
Упоминание о самоубийстве прозвучало как факт. Саймону не требовалась моя жалость, он никогда не ждал ее от меня.
– Я не боюсь смерти, Оги, а ты? – спросил он, сидя спокойно и основательно; за его спиной шелестела листва, его фетровая шляпа вырисовывалась то на зеленом, то на желтом фоне. – Я спрашиваю: ты боишься?
– Скажу так – умереть не жажду.
Тень от неведомых мне мыслей пробежала по его лицу, и он как-то расслабился, стал мягче и непринужденней. А потом рассмеялся:
– Ты умрешь, как и все. Однако признаю, не об этом думают глазеющие на тебя люди. Ты красивый парень. Только мало заботишься о себе. Любой другой на твоем месте потребовал бы у меня деньги. Поступи ты со мной так, я бы вытряс их из тебя. Или позлорадствовал, увидев в таком жалком положении. Сказал бы: «Так тебе и надо. Пойдет на пользу!» Ну, раз ты не заботишься о своих интересах, придется позаботиться мне.
– О моих интересах?
– Естественно, – подтвердил он, слегка рассерженный моим вопросом. – Не веришь, что я думаю о тебе? Мы слишком долго толчемся среди неудачников, пора с этим кончать. Я уже устал.
– Где ты сейчас живешь? – спросил я.
– В районе Норт-Сайд, – отмахнулся Саймон, не желая вдаваться в детали. Он не собирался сообщать, есть ли в комнате раковина, постелен ковер или линолеум, выходят окна на улицу или упираются в стену. Мне всегда интересны подробности. Но он не стал удовлетворять мое любопытство: если начнешь вникать в детали, считал он, погрязнешь в них – лучше не заострять внимание. – Я не собираюсь там задерживаться, – сказал он.
– На что ты живешь? – поинтересовался я. – Чем занимаешься?
– Почему ты спрашиваешь, на что я живу?
Повторяя вопрос, он уходил от ответа. Гордость не позволяла ему признаться, как обстоят дела и какой урон он понес. Не хотел терять образ сильного старшего брата. Он поступил как дурак, совершил ошибку, теперь вдобавок имел землистый цвет лица и прибавку в весе – словно заедал свой крах; понятно, что ему не улыбалось посвящать меня в мелкие подробности. Мой вопрос Саймон воспринял как удар – ведь тогда он изо всех сил старался выбраться из ямы унижения, – и отстранил его твердой рукой, спросив:
– Что ты имеешь в виду?
Позже он рассказал мне, как мыл полы в закусочной, но до этого прошло много времени. А тогда просто отбросил мой вопрос. Восседая в жестком черном кресле – именно восседая, ведь он изрядно поправился, – Саймон, как мог, собирался с мужеством и силами; я нутром чувствовал эти старания, а он наконец заговорил. Его голос звучал напористее, чем требовалось, – так мог изъясняться паша.
– Я зря время не тратил. Кое-чем занимался. Думаю, что скоро женюсь, – начал он, не позволяя себе улыбнуться при таком заявлении или смягчить его каким-то иным образом.
– Когда? На ком?
– На женщине с деньгами.
– Женщине? В возрасте? – Именно так мне представилось положение.
