Мы медленно прошли под стеклянной крышей галереи вдоль железных павильонов, где торговали всем, чем придется – скобяным товаром и перцем, говядиной и бананами, свининой, корзинами и орхидеями, – и яростно звенели насекомые, мясные и навозные мухи, мелькали их хитиновые тельца, сплетаясь в счастливом соитии, в воздухе стоял электрический гул – как будто вращалось, золотясь на солнце, гигантское колесо, бобина ткацкого станка, вбирающая в себя солнечные нити.
Наконец явился шофер. Стелла заставила меня еще раз записать имя и адрес ее импресарио, всегда знавшего, как ее разыскать. Она коснулась поцелуем моей щеки, и прикосновение ее губ пронзило меня странным чувством – подозрением, уж не ошибку ли я готов вот-вот совершить. Такси медленно двигалось сквозь толпу по рыночной площади, я шел рядом. Через окно мы пожали друг другу руки, и она сказала:
– Спасибо. Ты вел себя как настоящий друг.
– Счастливо, Стелла, – ответил я, – и удачи тебе… Большей, чем раньше.
– На твоем месте я бы не позволила ей слишком плохо обо мне думать, – сказала она.
Я не собирался позволять ей плохо думать о Стелле. Таково было мое намерение, когда я шел на встречу с Теей, готовясь ей солгать. Ничего вопиющего в такой лжи я не видел. Я возвращался к ней, собираясь с новой силой хранить ей верность. Намерение, которое, как я считал, оправдывало ложь и делало ее несущественной. Я не ожидал того, что испытал, встретив ее в саду у живой изгороди, успевшей расцветиться алыми восковыми ягодами. На Тее была ее дырчатая шляпа – она уезжала в Чильпансинго. Я тоже был готов туда ехать, если бы она мне разрешила. Ведь мне очень хотелось ее вернуть. Но я тут же отменил свое решение, подумав, что ехать не стоит. Уж слишком часто меня вовлекали во всякого рода странные предприятия – взять хотя бы эту историю с орлом. Хватит, пора остановиться. Нечего делать вид, будто готов сносить любые ее причуды и не удивляться им, словно удивить меня уже невозможно. Но я слишком торопился строить планы.
– Ах, так ты, оказывается, вернулся, – резко бросила она, увидев меня. – А я уже не ждала. Думала, тебя и след простыл. Наверное, так было бы лучше.
– Понятно, – сказал я. – Но к чему столько слов? Давай говорить по существу.
Тогда она заговорила по-другому, и я пожалел, что вызвал ее на это. С дрожью в голосе, словно сдерживая рыдания, она произнесла:
– Мы дошли до точки! До точки! Все кончено, Оги. Мы сделали ошибку! Я сделала ошибку!
– Ну, не торопись так! Подожди, опомнись! Давай по порядку. Если ты так разволновалась из-за Стеллы, то я…
– Всего лишь провел с ней ночь!
– Так вышло. Я поехал не той дорогой. Это единственная причина.
– О, ради бога, прекрати, не надо! Каждое твое слово как острый нож! – воскликнула она, и вид у нее был действительно несчастный.
– Но это правда! – настаивал я. – А ты что подумала? Для ревности нет причин. Просто машина застряла в горах.
– Я утром насилу поднялась. А сейчас просто падаю! Не надо ничего говорить! Меня тошнит от твоего вранья!
– Что ж, – потупился я, разглядывая свежевымытые зеленые, как бархат, плиты под ногами, казавшиеся прохладными даже на ярком солнце, – если тебе хочется так думать и мучить себя подобными мыслями, то ничем не могу помочь.
– Хотела бы я мучиться попусту, – сказала она.
Почему-то эта фраза меня разозлила.
– Но так оно и есть, – отрезал я. – А если бы все было, как ты считаешь, неужели бы я скрыл это от тебя после всего, что ты мне о себе рассказывала – о морском кадете и всех других за время твоего брака? Так что ты вполне можешь дать мне фору.
Мы стояли друг против друга, красные, разгоряченные.
– Не думала я, что настанет время, когда ты попрекнешь меня этим, а я пожалею о своей откровенности. – Голос ее прервался, и на меня повеяло стужей, как от наледи на морском берегу после первых морозов. – И что мы с тобой станем считаться обидами – тоже не думала.
Выглядела она скверно: черные глаза нехорошо блестят, лицо совершенно белое, ноздри раздуваются, будто учуяли дурной запах и ее сейчас стошнит, как она и говорила. И животные, эти их клетки и миски, и кожаные кресла, и змеи, шуршащие в соломе, – все, что раньше, казалось, имело некий смысл, обесценилось и стало грубым и глупым, нагромождением вещей, лишним, ненужным ей в ее горе. А сама Тея устало поникла, сгорбилась, на шее проступили жилы. И при этом, мучимая жестокой ревностью, она жаждала причинить мне боль, заставить меня страдать.
Неизвестно почему, я считал ее настроение преходящим, но в то же время боялся. Я сказал:
– Ты даже мысли не допускаешь, что между нами ничего не было! Ведь так? Не допускаешь? И из-за того, что мы провели ночь вместе, тебе видятся страшные картины.
– Что ж, допустим, это неразумно, но разве между вами ничего не было? Ты можешь поклясться?
Я уже собрался сделать это, потому что поклясться было необходимо, хотя я и страдал от надобности лгать и притворяться, даже не успев смыть с себя запах Стеллы, но Тея меня остановила:
