– Нет. Не надо. Ты лишь повторишь то, что уже говорил. Я знаю. Мне не нужно ничего воображать, я уже все себе вообразила. И не ожидай от меня сверхчеловеческой выдержки. На такое я не претендую. Это было очень больно, гораздо больнее, чем я могу выдержать.
Тея больше не плакала, но мрачное безмолвие, в котором она пребывала, отражалось в ее взгляде.
И это смягчило меня, растопив мою суровость, как внезапно вспыхнувшее пламя.
– Оставим это, Тея. – Я шагнул к ней, но она отстранилась.
– Зачем ты вернулся?
– Послушай…
– Я серьезно. Ты можешь нежничать со мной, а через десять минут быть с ней, и через пятнадцать – еще с какой-нибудь шлюхой. Тебе это раз плюнуть. Но как вы сошлись – вот что мне интересно!
– Как? Моултон познакомил меня с ней и Оливером.
– Почему тогда она не обратилась к своему другу Моултону? При чем тут ты? Ты заигрывал с ней!
– Нет, ничего подобного. Просто она меня выбрала, решила, что я способен на участие. Она видела нас с тобой вместе и, наверно, сочла, что я лучше других способен понять женщину, оказавшуюся в трудной ситуации.
– С какой же легкостью ты лжешь! Она выбрала тебя по обличью дамского угодника. Поняла, что отказа не будет и она сможет вертеть тобой как хочет!
– О нет, нет, ты ошибаешься! – сказал я. – Просто она попала в переплет и я ее пожалел. – При этом я, конечно, помнил наш разговор в апельсиновой роще и чувство, меня тогда охватившее, порыв, который я не в силах был загасить. По всей вероятности, Тея догадывалась об этом, что мне казалось удивительным. Еще в Чикаго она предсказала, что я убегу от нее за любой юбкой, которая меня поманит. Правда, тогда она была менее сурова в своих оценках и не судила меня так безжалостно. В Чикаго меня восхищала возможность быть с ней откровенным, не иметь секретов, теперь же качнуло в другую сторону – отсутствие секретов показалось губительным.
– Честное слово, я лишь хотел ей помочь, – сказал я.
– О чем ты говоришь! – вскричала она. – Помочь он хотел! Ее мужа полиция сцапала, едва вы отъехали!
– Что? Оливера арестовали? – Я был потрясен. – Возможно, я поторопился. Но я боялся, что он потащит ее за собой. Ведь у него был пистолет, и он ударил Луфу и стал слишком агрессивным. Я думал, что он может ее заставить…
– Этот жалкий пьяный кретин, этот недоносок может ее заставить? Ее, такую? Может, он и раньше ее заставлял? И в постели его она очутилась под дулом пистолета? Да она же просто шлюха! Однако тебя раскусила мигом – сообразила, что ты наверняка оправдаешь ее ожидания, будешь паинькой и станешь плясать под ее дудку и играть в ее игру. Как делаешь всегда и со всеми.
– Я вовсе не всегда играю в твою игру! Это-то тебя и бесит! Не спорю – видимо, что-то она во мне поняла, если не приказала мне, а попросила. Наверно, увидела, как обрыдло мне жить по чужой указке.
Страдание на ее лице проступило заметнее – казалось, ее вновь мучит приступ тошноты. Она закусила губу, потом сказала:
– Это не было игрой, если ты так все воспринимаешь. Нет, я не играла, я была искренна. Насколько могла и умела. А ты считал это игрой. Наверно, так. Наверно, к другому ты не привык.
– Мы говорим о разных вещах. Я имею в виду не нашу любовь, а совсем иное – твои причуды.
– Мои причуды, – сдавленно произнесла она и прижала руки к груди.
– А как иначе все это можно назвать – орла, змей, охоту все дни напролет?
Мои слова она восприняла болезненно – еще один удар под дых.
– Так, значит, ты просто проявлял снисхождение? В том, что касалось орла, например? Тебе все это было не нужно, казалось лишним? И ты все время считал это моими причудами?
Я понял, как ужасно обидел ее, и постарался по возможности смягчить выражения.
– Ну разве тебе самой такие занятия не казались странными?
От моих слов у нее словно перехватило горло, она онемела, и по сравнению с этой немотой прежние ее слезы выглядели ничтожными. Наконец она выговорила:
– Мне тоже многое кажется странным, гораздо более странным, чем то, что удивляет тебя. Но любить тебя мне странным не казалось. А вот теперь ты тоже стал казаться мне странным, как и многое другое. Может, я чудачка, не похожая на прочих, но могу жить только так, таким странным образом. Не придерживаться установленных правил, не лгать и не фальшивить. А теперь получается… – Я молчал, чувствуя ее правоту. – …что ты снисходил до меня, прощал мои слабости. – Видеть ее страдания было невыносимо: она запиналась – столько слов скопилось у нее, что, казалось, ей трудно выбрать нужное. – Я не просила тебя об этом, никогда не просила! Почему ты не говорил мне о своих чувствах? Мог бы сказать. Я не хотела казаться тебе странной, с причудами!
– Ты и не казалась. Ты сама – не казалась!
