– Ничего я не знаю. Меня не было в городе, я только что вернулся.
– Пятижильный женится, – сообщил Коблин. – Наконец-то. На красавице. Видел бы ты, какое кольцо он ей дарит. Теперь со шлюхами покончено, так? А кое-кто хотел бы быть на ее месте.
– Правда?
– Так что помоги мне в главном, – сказал Пятижильный. – Приглашаю тебя, мой мальчик, на свадьбу – в субботу через неделю в клуб «Лайонз холл» на Норт-авеню в четыре часа. Приходи с девушкой. Не хочу, чтобы ты затаил на меня зло.
– С какой стати?
– Вот и не надо. Мы ведь двоюродные братья, и я буду рад тебя видеть.
– Всего тебе хорошего! – произнес я, радуясь, что в сумерках не слишком заметно, как я выгляжу.
Коблин тянул меня за руку – хотел, чтобы я пошел с ними на седер[142].
– Пошли. Ну пошли же.
Разве я мог пойти, если от меня разило тюрьмой? И еще не отошел от своих невзгод? И не нашел Саймона?
– Нет, спасибо, в другой раз, – сказал я, пятясь.
– Но почему?
– Оставь его – у него свидание. У тебя свидание?
– Мне действительно нужно кое с кем увидеться.
– У него сейчас самое время – гормоны гуляют. Приводи свою малышку на свадьбу.
Кузен Хайман по-прежнему улыбался, но, подумав, возможно, о своей дочери, больше ко мне не приставал и замолк.
У дверей Эйнхорна я наткнулся на Бавацки – он спускался, чтобы заменить пробку: Тилли пережгла ее, когда пользовалась щипцами. Наверху одна женщина подвернула ногу, другая тоже двигалась медленно из-за тучности – неуверенно ковыляла, держа в руке свечу, и тем самым еще раз напомнила мне о ночи Исхода. Но здесь не устраивали ни ужина, ни какой другой церемонии. Эйнхорн отмечал только один священный день – Йом-кипур[143], и то лишь по настоянию Карас-Холлоуэя, кузена жены.
– Что случилось с этим горьким пьяницей Бавацки?
– Не смог добраться до блока с предохранителями – погреб заперт – и пошел за ключом к жене сторожа, – сказала Милдред.
– Если у них есть пиво, нам придется ложиться в темноте.
Неожиданно Тилли Эйнхорн, со свечкой на блюдце, увидела меня в мерцании пламени.
– Посмотрите, здесь Оги, – вырвалось у нее.
– Оги? Где? – Эйнхорн искал меня взглядом среди неровного света. – Оги, где ты? Я хочу тебя видеть.
Я вышел из тени и сел рядом с ним; он сменил положение, чтобы пожать мне руку.
– Тилли, пойди на кухню и приготовь кофе. И ты, Милдред. – Он отослал их обеих в темную кухню. – И вытащи щипцы из розетки. Дамские электрические штучки сведут меня с ума.
– Уже вытащила, – торопливо ответила Милдред усталым голосом.
Во всем покорная, она закрыла дверь, и я остался с Эйнхорном наедине. Вечернее судебное разбирательство. Мне кажется, он немного играл, демонстрируя строгое отношение ко мне. Рукопожатие было, по сути, формальным – он хотел, чтобы я ощутил глубину его холодности. И свечи уже не казались веселыми огоньками – такие втыкают ночью в каравай хлеба и пускают его по темному индейскому озеру, чтобы тот указал место, где на дне лежит утопленник. Он нагнулся, чтобы взять сигарету, и его седеющие волосы почти коснулись письменного стола – все как обычно: борьба с собой, подтягивание рук за рукава; так муравьи перетаскивают мух. Наконец он затянулся и был готов к разговору. Я решил, что не позволю отчитывать себя как десятилетнего мальчика за наши дела с Джо Горманом – о них он явно знал. Мне нужно было поговорить с ним о Саймоне. Но, похоже, он не собирался читать мне мораль. Должно быть, я слишком плохо выглядел – изможденный, подавленный, доведенный до крайности, злой. Когда мы виделись в последний раз, на мне был «эванстонский жирок» – я приходил посоветоваться насчет усыновления.
– Похоже, дела твои идут не слишком хорошо.
– Да.
– Гормана схватили. Как тебе удалось выпутаться?
– Просто повезло.
– Просто? В краденой машине – даже номера не сменили! Безмозглые тупицы! Его привезли сюда. В «Таймс» была фотография. Хочешь посмотреть?
Я не хотел – знал, что увижу: Гормана, зажатого с двух сторон могучими копами; наверное, он постарался, насколько позволяли связанные руки, надвинуть пониже шляпу, чтобы скрыть от домашних свое избитое лицо. Все так делают.
– Почему ты так долго возвращался? – спросил Эйнхорн.
– Я бродяжничал, и мне не очень везло.
– Но почему ты бродяжничал? Твой брат сказал мне, что послал тебе деньги в Буффало.
– Он что, приходил к вам? – нахмурился я. – Вы хотите сказать, он пытался занять у вас денег?
– Я дал деньги. И еще одну ссуду.
– Какую ссуду? Я ничего не получил.
– Плохо. Моя глупость. Нужно было послать самому. – Эйнхорн проболтался, в его умных глазах промелькнуло удивление. – Он провел меня – да, провел. Ему не следовало так поступать с тобой. Тем более что определенную сумму я ссудил ему лично, а деньги, полагающиеся тебе, дал дополнительно. Может, он нуждался, но все равно это уж слишком.
Я кипел от негодования и в то же время чувствовал приближение настоящего горя, которое пересилит теперешнюю боль.
– Что вы имеете в виду? Зачем он одалживал деньги? Чего хотел?
