Никто не стал спорить с Натальей Михайловной, опасаясь получить по лбу чем-нибудь увесистым, но мы ей не поверили. В представлении каждого Ленин продолжал оставаться немолодым лысым дяденькой с хитрыми глазами, который всё знает и всё видит, а ребёнка со значка мы по-прежнему воспринимали в качестве некоего доброго духа-хранителя. Лично я для себя сделал такой вывод: кудрявый мальчик – помощник большого Владимира Ильича, который всегда ходит с ним вместе, как Снегурочка с Дедом Морозом, и несёт ответственность за таких же, как и он сам, маленьких деток.
За неделю до торжественной церемонии приёма первоклассников в октябрята учительница раздала нам измятые обложки школьных тетрадей с «Правилами октябрят», которые нам предстояло выучить наизусть. Поскольку читать как следует, кроме меня, никто не умел, все стали требовать, чтобы я озвучил эти правила и помог их заучить. На протяжении трёх дней я каждую перемену выходил в коридор к бюсту Ленина и долдонил: «Октябрята – будущие пионеры; октябрята – прилежные ребята, любят школу, уважают старших; только тех, кто любит труд, октябрятами зовут; октябрята – правдивые и смелые, ловкие и умелые; октябрята – дружные ребята, читают и рисуют, играют и поют, весело живут». Одноклассники, а также часть ребят из 1 «а» и 1 «в» классов, выстраивались в несколько рядов напротив, будто зомбированные сектанты на проповеди своего духовного лидера, и вслед за мной монотонно бубнили пункты правил.
Некоторым ученикам хватило пары десятков повторений, чтобы всё запомнить, но другие и после сотни не могли толком повторить ни одного пункта. Я думал, что сойду с ума; когда меня спрашивали о чём-то постороннем, не касавшемся октябрятских заповедей, например, знаю ли я, что Дуське из 1 «в» сделали стеклянный глаз, я по инерции начинал говорить: «Октябрята – будущие пионеры…» Я бы наверняка заработал тяжелейшее нервное расстройство, если бы мне не помогли те, кто быстро выучил правила: эти ребята стали подменять меня во время бдений у бюста Ленина, и дело пошло быстрее. К утру третьего ноября все дети из нашего класса вызубрили правила от «а» до «я».
В этот день после первого урока ко мне подошёл Витя Колобков и попросил выйти для серьёзного разговора в раздевалку. Я струхнул, подумав, что этот хулиганистый мальчик будет меня бить, но опасения оказались беспочвенными. Зайдя в раздевалку и тщательно осмотрев все углы – не спрятался ли кто и не будет ли подслушивать, – Виктор с тяжёлым вздохом промолвил: «Знаешь, мне кажется, я не достоин быть октябрёнком». «Это почему же?» – удивился я. «Потому что я не люблю школу, – с этими словами Витя начал загибать пальцы, – не уважаю старших, не приучен к общественно-полезному труду, не умею читать, то и дело вру, а рисую только всякие гадости на стенах. Ну, посуди сам, какой из меня октябрёнок?»
«Не думаю, что все перечисленные тобою моменты могут стать преградой на пути твоего вступления в ряды октябрят, – ответил я. – Есть дети, которые ведут себя гораздо хуже, чем ты, но при этом носят звёздочку и не занимаются самобичеванием. Возьми хотя бы второклассника Рыжова: он на прошлой неделе во время урока пробрался в туалет, нагрёб дерьма из толчков в большой пакет, разбавил водой, чтобы получилась каша, а потом вбежал в класс и метнул всё это дело в товарищей. Я заглянул туда на перемене, и у меня создалось впечатление, что там взорвалась говённая бомба: пол, парты, стены – всё сплошь запачкано жидким калом, даже потолок – и тот в коричневых пятнах! Про учеников я и не говорю: они, небось, до сих пор от этой дряни отмыться не могут. А у Рыжова, который всё это натворил, целый год октябрятского стажа. Ты же, Витя, дерьмом ребят не забрасываешь; тебе ли переживать – достоин или не достоин? Я думаю, вполне достоин». После этого Колобков успокоился и, довольный, побежал по своим делам.
И вот наступило долгожданное четвёртое ноября. В 12 часов 50 минут закончился четвёртый урок, Наталья Михайловна вывела нас в коридор, куда вышли со своими учителями и другие первоклассники, и мы все вместе двинулись в спортзал. Впервые за всю четверть мы шли туда не с ужасом и содроганием, а в предвкушении чего-то хорошего. И предчувствия нас не обманули.
По случаю праздничного события в тамбуре спортзала, всегда тёмном, зажгли одну лампу дневного освещения, двери в лазарет закрыли, чтобы не смущать виновников торжества видом страдающих школьников, а тошнотворный запах несколько перебили рассыпанной по углам хлоркой. Сам спортзал был украшен учениками четвёртых классов, которых назначили нашими шефами. Они наклеили на стену возле подсобки учителей физкультуры вырезанную из картона корявую звезду, под ней разместили метровый клок чистой туалетной бумаги с надписью «Паздровляим!», а ещё ниже установили выцветший венок, украденный со школьного кладбища.
