Всё больше углубляясь в Гемпшир, я наконец добрался до нужной мне местности, которую не имею права разглашать как место обитания одной крохотной и неуловимой пернатой редкости. Ибо всякий, кому не безразлично дело сохранения наших птиц, должен помнить о частном коллекционере – вредоносном создании, вечно желающем заполучить в свою коллекцию последнего убитого представителя всякого исчезающего вида. Как только тот или иной вид приближается к черте вымирания, иными словами, становится исчезающим, наше право и священная обязанность, – говорит главарь и законодатель этой хищной клики, – как можно быстрее покончить с ним, дабы набить наши кабинеты как можно большим количеством чучел во имя Науки и потомков. Нет такого закона, который защищал бы наших птиц от этих грабителей; к тому же у них полно уважаемых представителей на самом верху: на скамьях городских магистратов, в обеих Палатах Парламента; и в целом наше высшее общество во многом состоит из них. Я не оговорился, грабителей, причем самого гнусного качества. Те, кто вторгается в наши дома и крадет наше золото, отнимают мелочь по сравнению с этими, которым не грозит ни Портланд, ни Дартмур, но которые крадут у миллионов британцев одно из самых ценных их сокровищ – великолепное разнообразие дикой природы.
На моем пути встретилась деревенька – одна из каких-нибудь полудюжины на всё графство, в которых я еще не был; и, поскольку от нее было рукой подать до моей цели, я подумал остановиться здесь на пару дней. Я давно слышал о ней, мало того, мне ее с большой любовью и подробно живописал увешанный орденами старый солдат, служащий на пенсии смотрителем в одном из королевских парков. Дело было прошлой весной, мы осматривали пример неудачного гнездостроительства черного дрозда. Гнездо, открытое всякому недоброму глазу, было свито то ли на наросте, то ли на выступе ствола посевного каштана всего в нескольких футах от земли, и старый солдат вменил себе в обязанность его защиту. Пожурив дрозда за беспечность, мы перешли на других птиц и так понемногу добрались до его детства в гемпширской деревушке, спрятанной от всех глаз, и я спросил его, как он, с таким чувством рассказывающий мне о своей малой родине, смог провести целую жизнь от нее вдали и почему он до сих пор не там? А я ведь как раз, – ответил он, – и собираюсь туда вернуться; старею, ясно, да не только в том дело: я стал мечтать об этом, еще когда был молод да крепок и тянул солдатскую лямку. Индия, Бирма, Афганистан, Египет… И вот, чтобы сбыться, его мечте осталось подождать совсем чуть-чуть. Еще два года службы в парке – и он сможет выйти на пенсию, которой, если сложить с его солдатским пенсионом, ему хватит, чтобы провести остаток дней в родной деревне.
Я вспомнил его теперь – старого служаку, высокого и подтянутого, седого, с седыми усами на красивом и жестком лице, чья жизнь прошла в битвах за империю на ее многочисленных дальних рубежах, а ныне защищавшего в парке гнездо черного дрозда от диких орд афганчиков и суданчиков из лондонских трущоб. Отрадно было думать о нем, сидя на склонившемся над ручьем дереве на расстоянии брошенного от церковного двора камня, – в чертогах его детства, куда он вскорости вернется. До деревни было подать рукой, но из всех звуков я различал только тихий шепот ветра в листве да звонкое журчание и плеск воды у самых моих ног. Вдруг, совсем неожиданно, в нескольких ярдах от меня, прозвучал пронзительный и громкий крик тревоги или вызова. Камышница. Да вон же она, стоит у окошка воды, на краю ковра из водной мяты и незабудок с задником из высокой травы и окопника, – острая черная головка с ярко-оранжевым и алым узором воздета над зеленым буйством. Мы долго рассматривали друг друга – настоящая идиллия в месте, где человек и природа живут в тесном братстве. Хотелось остаться здесь надолго, но всё же эта деревенька была не совсем моей. Источник ее очарования лежит в ее уединенности, в затерянности между лесов и холмов, я же люблю открытые пространства, чтобы окна и двери глядели в дальние дали и вольные ветры дули со всех четырех сторон. Руководствуясь этой установкой, я проехал полторы мили до следующей деревни, расположенной в более открытой местности, где и остановился в простой семье, состоящей из отца, матери и мальчика одиннадцати лет.