Вторая встреча со слепым случилась в одну из подобных весенних сельских вылазок. Спешившись, я стал смотреть, как он идет, ощупывая палкой обочину. В том месте дорога прижималась к лесу, и до деревни было около мили, может, чуть больше. Немного впереди по курсу слепого великодушный лорд – всем бы лордам его великодушия! – поставил на обочине скамейку, чтобы усталые путешественники могли посидеть и отдохнуть в тени. Было очевидно, что слепой направляется к ней. Дождавшись, пока он усядется, я проехал назад и присел рядом. Мой сосед – крупный, здоровый и опрятный мужчина – оказался местным, сыном одного из работников фермы. Юношей, полным честолюбивых планов, он покинул отчий дом и пошел в мир искать свой путь, но стал на опасную дорожку, приведшую к тому, что как-то под самым носом у него взорвался порох и он навсегда ослеп. Тогда он вернулся в родную деревню, которую, как он меня уверил, больше никогда не покинет. Деревня была единственным местом, которое он по-настоящему знал и которое, даже покрытое тьмой, продолжал видеть внутренним зрением: ее улицы и дома, окрестные поля, дороги, изгороди, леса, ручьи – всё, что в раннем детстве служило ему площадкой для игр и навсегда отпечаталось в памяти, – сейчас он может найти даже с навсегда закрытыми глазами.
Я узнал, что он зарабатывает на жизнь, продавая чай, который оптом закупает у лондонского торговца. Местные охотно пользуются его услугами, поскольку он доставляет им полу- и четвертьфунтовые пакеты с чаем прямо до дверей. Раз или два в неделю он совершает торговый обход окрестных деревень, делая в день по двадцать пять, а то и по тридцать миль. Раньше для таких обходов он брал в поводыри девочку десяти лет. Да, конечно, она ходит в школу, но по субботам у них нет занятий, а еще на один день она, как правило, могла отпроситься. Но эта девочка больше с ним не ходит, а новая, постарше, ей и в подметки не годится по смышлености, поэтому домохозяйки теперь открывают им не так охотно.
Слушая его, я заметил, что, подобно всем когда-либо встреченным мною слепым, этот большой и сильный человек в цвете лет был тихим и кротким, говорил негромко, и вся манера его поведения была сдержанной и мягкой. Я подумал, что эта кротость у них от постоянной привычки вслушиваться, и представил, сколько, должно быть, боли чувствует такой слепой, когда мимо него вихрем проносится мотоциклист на своей отвратительной колеснице, сотрясая землю и превращая мир в ад, пока не скроется за милю в облаке шума.
Так, неспешно переезжая от графства к графству, я осматривал множество городков и деревень, по дороге заводя беседу со встречными всех званий и возрастов. Но эти впечатления проходили по касательной и быстро выветривались, заглушенные всё той же основной целью моего порхания по зеленой весне в апогее ее зелени – желанием повстречать и услышать редких певчих птиц, живущих в основном на юге, чьей редкостью в большинстве случаев мы обязаны собирателям коллекций, птицеловам и прочим филистерам, занятым уничтожением прекрасных форм жизни. Посему важнее всех замечательных видов городов, деревень, замков, руин и соборов, дороже всех увлекательных встреч с людьми для меня было стоять и отчетливо слышать свист обыкновенной иволги в месте ее ежегодного гнездования в строго охраняемом лесу, где мне позволили провести день.
Без птичьей составляющей мой маршрут покажется опрометчивым и неряшливо состряпанным.