И снова удача не изменила мне – за всю историю моих постоев я редко встречал людей лучше. Хозяйка была достаточно тактична, чтобы не устанавливать свои правила и не вмешиваться в мой распорядок, так что я волен был вставать в четыре утра, пить перед выходом чай на кухне, пока все спали, возвращаться, когда мне вздумается, и питаться в своем режиме. Также и ее муж был идеальным хозяином; благодаря своим способностям и смекалке он был на гораздо лучшем счету у жизни, чем большинство тружеников его сословия. Получая около трех фунтов в неделю, он, однако, не развратился, и проживал те же пятнадцать или восемнадцать шиллингов, что и типичный представитель его класса в их деревне. Человеком он был исключительно обаятельным, мужем – кротким и добрым. Здесь бы заподозрить его в подкаблучничестве, мол, властная жена и так далее, но это было не так. Наблюдая их вместе за столом в наши совместные трапезы, я видел, с каким нежным вниманием она обращалась к нему, заглядывая в глаза и ловя каждое слово. Надо сказать, что я был озадачен подобными семейными отношениями, столь редкими между окольцованными людьми, и уже начал думать, что секрет кроется в какой-то особой силе его голоса или в том мечтательном выражении глаз, обращенном вовнутрь, которое я часто наблюдал на его лице; но мои догадки были неверны, а правда открылась лишь незадолго до отъезда.
Здесь необходимо сказать несколько слов об их сыне, кротким нравом, добротой и тихой манерой говорить являвшем точную копию отца. Он терпеть не мог учебники, нехотя плелся в школу и не играл со сверстниками, зато всей душой любил природу и каждую свободную минуту стремился проводить наедине с ней, наблюдая за жизнью птиц.
Замечу, что я был точно таким же ребенком, с той лишь разницей, что благосклонная судьба обнесла меня школой, так что мне некуда было плестись, и скучными учебниками, так что мне не над чем было корпеть…
Это было перед самым моим отъездом. Проведя долгую смену на пустоши, я вернулся в шесть вечера к обеду. Хозяйка уже сидела за столом, ожидая, пожалуй даже с жадностью, порцию моих свежих рассказов. Дело в том, что она проводила весь день дома одна, за исключением тех коротких минут, когда ее мальчик прибегал забросить в себя обед и тотчас ускользнуть в ближайший лес или на пустошь, чтобы выкроить как можно больше минут наедине с природой до нового приступа лязга у школьного звонка. Всё, что я рассказывал ей о моих хождениях по пустоши сегодня, кажется, интересовало ее особенно. Она как будто хотела пройтись со мной каждой тропинкой, подойти к каждой старой канаве, холму, падубовой рощице, узнать, каких я слушал птиц и мельчайшие бытовые подробности, словно перед ее внутренним взором разворачивалось действие волшебной сказки или приключенческого романа. Не встряв ни разу за время моего рассказа, когда я кончил, она просто забросала меня вопросами о тех самых же тропинках, птицах и падубах, словно ни за что не хотела покидать пустошь. И тогда она призналась мне, что с этой пустошью у нее связано многое; слово за слово, и вот я уже знал всю их историю, охватывающую около десятка лет ее жизни: от замужества до начала прошлого года. Тогда они с мужем и двумя детьми, шести и девяти лет, жили в домике на краю той самой пустоши, в месте, где к ней подходит смешанный лес из дубов и сосен. Ее муж любил животных, особенно птиц, и хорошо в них разбирался; постепенно его увлечение передалось и ей. В птицах она больше всего ценила голоса и пение, благо, на пустоши они звучали круглый год, и днем и ночью. Да как их было не слушать в месте, где не было ни соседей, ни дорог и царила такая тишина, что можно было различить самую тонкую ноту самой крохотной пташки. Пение птиц стало ее отрадой и единственным развлечением за стенами дома. Одиночество было кромешным, читала она мало, другой музыки у нее не было (до ближайшего пианино нужно было идти несколько миль) – вот и вышло так, что голоса птиц стали для нее сладчайшими на земле звуками, а из всех пернатых исполнителей она особенно ценила черного дрозда. Какой невыносимо шумной показалась ей деревня, когда они сюда только переехали: крики петухов, плач детей, стук телег, гул разговоров, боже, каких только видов шума не выдумает человек! Поначалу у нее раскалывалась голова. А ночи были пусты: зимние – без уханья неясытей, летние – без дрожащего пения козодоев, треска коростелей и щелканья соловья.