Старосветского приходского священника – явление столь же доисторическое, как сельский церковный ансамбль или оркестр, – всё еще можно случайно встретить, «доживающего свой век» в отдаленных уголках страны, по крайней мере, один такой еще пару лет назад служил в Итчен-Эббасе – прелестной деревушке на берегу реки Итчен, в нескольких милях к северу от Винчестера. Чтобы не задеть ничьих чувств, поспешу заверить читателя, что во всем остальном, кроме своего пастора, эта деревня выглядит вполне современной. Устроившись как можно ближе – шла воскресная утренняя служба, и у меня была возможность увидеть и услышать его во всех подробностях, – я был с первых секунд поражен его причудливой внешностью и манерами: он был занесенным сюда обломком старого мира, обломком, режущим глаз и нарушающим гармонию, но, учитывая бездушность и механистичность той гармонии, которую представляет собой церковная служба, этот маленький изъян был даже во благо.
Этим изъяном был тщедушный высохший старик с беспокойными черными ястребиными глазками, белой бородой и черным пилеолусом на седой голове. Своей пронзительно-надрывной манерой речи он напоминал гемпширского фазана, но получалось так, что это был единственный хорошо различимый и четкий голос над сбивчивым бормотанием паствы, очевидно не желавшей тянуть и страждущей закончить с тягомотиной публичного поклонения как можно скорее. Когда читались Псалмы, я решил, в качестве опыта, проговаривать слова самой быстрой скороговоркой, на которую только был способен, бросаясь тараторить всякий раз, когда священник замолкал, и всякий раз я приходил к финишу на несколько слов позже местных прихожан. Оно и понятно: куда чужаку, привыкшему к совершенно другому стилю, против многолетних тренировок? Но старый пастор ни разу не позволил увлечь себя потоку. Его отец когда-то наставил его: «Веди размеренно!», – и он вел размеренно до конца каждого псалма, как того требует традиция: высоким и четким, при этом дрожащим голосом, взвешивая и отчетливо произнося каждое слово, каждый слог, приходя к финишу в торжественном одиночестве во многих словах позади своей паствы. Его овцы как бы брыкались и убегали от него, но он ни разу не дал слабины, не сбился на скороговорку, не проглотил ни слога, истово и упорно ведя свое, подобный пустому месту, но полный решимости провести свою часть службы достойным и подобающим образом, несмотря на всё давление.
Для меня, человека, не привыкшего к местным обычаям и ненавидящего бормотунов, только его присутствие и спасало эту службу, и мне захотелось познакомиться с ним поближе. Сделать это было проще простого – дождаться будних дней и пройтись по деревне, а там уже глаз сам найдет человека, одетого, словно в мешки, в поношенную и выцветшую одежду, с нахлобученной на голову бесформенной соломенной шляпой, иными словами, сошедшее с палки пугало. Во всей деревне ему не было равных не только в необычной внешности, но и в постоянной кипучей деятельности. Помимо приусадебного участка, где он держал птицу и выращивал фрукты и овощи, у него была еще и делянка, где он занимался тем же самым. Дважды в неделю, в рыночные дни, загрузив маленькую тележку плодами своих трудов, он вез их в ближайший городок на продажу. Но и оставшееся от основных работ время он умудрялся занять тысячей чудаческих промыслов, таких как подстригание изгородей, косьба газонов, починка соломенных крыш, деланье чего-то по саду в целом и т. д. Ни разу не видел, чтобы он сидел сложа руки, да и просто усадить его больше чем на пять минут было задачей из разряда невозможных, но всё же, бывало, он станет, опершись на лопату, чтобы перевести дух, и тогда делится со мной воспоминаниями о былых днях. Еще раз напомню, что этому тщедушному с виду человечку было ни много ни мало семьдесят четыре года! И что сорок пять из них он занимал должность приходского священника, которую до него на протяжении более чем полувека занимал его отец.
Позже, путешествуя по Гемпширу, я дважды вспоминал о нем, читая эпитафии приходским священникам на надгробиях в церковных дворах. Вот одна из них, из Хекфилда, недалеко от Эверсли.
Под этим камнем покоится Уильям Нив, пришедший в мир 10 января 1821 года, проживший непорочную жизнь и в покаянии отошедший к Господу в возрасте 79 лет, из которых 45 были отданы приходу, где до него ту же должность (с честью поддерживая и утверждая основы государственной церкви) занимали его отец, Томас Нив, и дед, Уильям Нив. На протяжении 136 лет беспрерывного служения трех поколений семьи Нивов нашему приходу великое множество омытых ими в купели и наученных розгами во время беспутного детства было отпето и препровождено ими в ту самую землю, где сегодня покоятся и они, уповая на воскрешение в жизнь вечную.