По данным прокуратуры, из пены фактуры можно непреложно изъять пять, и не меньше, причин для измены мужчин, женщин и агентуры:
— эгоист, как артист, благонамерен и игрив на любой мотив и вой, но верен — на свой;
— тому, кто влюблен, приказ — ничто, указ — не ценность, и не верность ему — закон, а ревность: страстью стреножен — в напасти не надежен;
— трус — не щит, а гнус: под страхом ножа и шантажа дрожит шкура и прахом горит агентура;
— книгочеи для идеи освежуют и свинью, и семью, и чужую банду, и свою команду;
— падкий до наживы, как лживый педераст, на взятки горазд: и своих предаст, и чужих, а если — честный, то, скорбя от нехватки десятки, продаст и себя без остатка.
Факты — упрямы и по живому режут, как терракты — аэродромы, храмы и манежи.
А по мертвому и гнойному?
Гордому и покойному чужды и финансовые нужды, и идеи, и испуги, и романсы для подруги, и затеи эгоиста — чист в тон, отрешен и не сноровист он!
Однако забияки — во всяком бараке.
Неподсуден — насовсем, в разведке будет нем, на коже — ни дрожи, сил — не затаил, а соседке — удружил!
Отчего же изменил?
Какая такая у мертвечины шестая причина?
По загадке — и отгадки.
Либо у него в гуще всего — особые трупные мотивы, не доступные узколобым живущим — красивые и крупные кущи.
Либо мертвец — не глыба, а хитрец и нахал: внятно клятву ни в момент не давал и документ — не подписал: не агент и — привет!
Так-то: ни люди не осудят, ни факты.
А без ручательства нет и предательства!
И упрек для него — ложь, а не урок: не зубастая вошь, а несчастный — ни в кого! — плевок.
Вернулась новобрачная домой — не улыбнулась от удачной парной, а согнулась: за бедой и — сутулость.
Что за вид! Поза — стыд, пожитки — в беспорядке, недостатки — в избытке. Занавеска мерзко дрожит. Ножка стула сиганула на софу. Одеяло, как окрошку, разметало на шкафу. А морковка, ах, плутовка, бах и — наверху: влюбилась в сырость и прилепилась к потолку!
Молодая осмотрела, приседая, тело и — остолбенела.
Провожал хребтом — повстречал животом.
Не очнулся, мертвуся, а перевернулся!
И поджал, нахал, колено — ну и сцена!
Рассвирепела, засипела и взревела, как сирена:
— Ну и дела! Измена! Да я — тебя…
Но взяла себя в руки, и до драки не дошло: врезала по первое число неверному в браке, не побрезговала ничуть и за муки плюнула в любезного, как в бочку, засунула ноги неподсудного в брюки, грудь — в сорочку и кое-как в пиджак, одеяло постлала на кровать, нахала затолкала под комод и в итоге побежала подавать на развод.
Поход на развод оказался длинным: юла плыла под ливнем переменным галсом и юзом — вдовела и очень спешила покончить с паршивым и бренным грузом — омертвелым семейным союзом.
— Из бассейна скакали по лужам? — сказали бюрократы при встрече с усмешкой. — На канале в сеть попали? Водица струится в течи на покатые плечи? Но почему со спешкой? Неохота на работу? Бойко заболеть и — млеть к своему в койку? От ненастья продлить нить сладострастья?
Молодица — им:
— Хочу разводиться. В дым!
Стали веселиться:
— А к врачу?
— Сдали мочу?
Встали. Прижали. Потрогали понемногу и — обняли:
— Почём внаём шали и ситцы?
Дали ей вцепиться, но рисковали, играя, от затей намочиться и с резвостью отбежали, вытирая лица.
Затем, как фен, осушил всем пыл обмен любезностями:
— Дурдом! Растакая маета!
— Мокрица!
— Клевета! Судиться!
Стали торопиться в деталях объясниться:
— Не разведем. Сбережем здоровую семью — не корову и свинью. Терпение украшает и повышает народонаселение.
— Продажная бумажная сыть! На кой ляд к вам, супостатам, ходить вброд взад-вперед? Свой срам бередить?
— Не фея! Нога — не лопата за сараем, не кочерга за плетнём — подождём: не заржавеет, не растает под дождём. А мы — не черви и угри: до зимы не уползём. Приходите, посетитель, к нам на приём через три месяца вдвоём, в любую погоду, и отвесится вам вчистую: и свободу даём, и в добавку — подмахнём справку.
— Судьи ссучены! — устало закричала молодожёнка. — Вздрючены, как скутеры в излучине на гонках! — и застучала грудью о компьютеры. — Возня! А у меня — напряжёнка!
— Ах, — сказали, — на губах пена. Отчего? Падучая?
— Ползучая — от него — измена!
Замолчали — изумленно. Прошептали — наклонно:
— От чучела! Видали?
— Едва ли.
Полистали закон. Почитали и — захохотали. Смешон?
Проворчали, что рассказы о разрыве — сердцу дорогие, но — не в перерыве, и — убежали в дверцу.
Но сразу пристали, и с наказом, другие:
— Наша задача, мамаша, вашу семью за семью печатями и печалями сохранять, и не иначе. Намотали нить?
Она, плача, — о сокровенном, об утрате:
— Вина видна. Его трахали. Морковь в томате с хреном втемяшили. Педераст! Горазд на любовь в таз.
— Ничего. Страхами вашими не пугайте нас. Отлюбится, как ничья собака, и с улицы — в норку. Ссутулится до головы, а вы ему — порку.
— Я — узница брака. Не пойму, почему безобразие.
— А муж? А детишки от него? Оказия!
— Ну уж слишком! Ни одного. Страсть — не в масть. Не тот сорт. Он — ужасен.
— Тем паче. Значит, аборт. И без проблем. Но пассия — закон отчаяния. А он согласен на развод или как?
— Молчание — согласия знак.
— И не придет?
— Для чего?
