Особый случай попал на пробу тучным снобам в бурном литературном мире.
Скандал из-за стиля побежал и напрямик, и шире.
А возник — в разгар спора: с чего бы матёрым издателям навар взять, чтобы и тон не подвёл, и — не отощать.
В укор лире и наперекор писателям избрали уклон в пол и кровать: приказали выпускать не речистые кусты стихов с ужимками, а чистые листы без слов с картинками. Рисовали, как на одеяле, цветисто: завлекали онанистов.
И — не рассчитали.
Передовым и ходовым товаром стали военные мемуары Трупа, в которых он без пощады к морали описал незабвенные сражения и эскапады и скупо, без бравады, изложил молодым возражения и взгляды на порох, стон, дым, арсенал, парады, награды, засады, развал, тыл и идеал.
Написаны они были круто и в рифму, сродни логарифму и пыли в круговерти, и будто — по смерти. Напичканы — позорным компроматом и бессмысленным отборным матом. Ходили — бесчисленно — по чужим рукам, но ни живым, ни мертвякам не грозили плагиатом.
Потому-то журналы и издательства схватили, будто шакалы, и опубликовали тексты без ручательства близких автора и не без вмешательства редактора.
И — оплошали!
Длинной минной лавиной полетели на издателей протесты от клиентуры и иски из комендатуры.
В изданном материале читатели усмотрели и нарушение признанной процедуры, и извращение жизненной фактуры, и возвышение низменной натуры.
И цели ловчил вслух изобличили, и углядели пух на рыле!
Эксцесс породил процесс.
Суд изучил варианты, оценил труд и таланты, осудил криминал, объявил, что никто не прав, и сполна взыскал с диверсантов от литературы восполнение затрат и штраф.
Зато при сличении цитат в сочинениях мемуариста одна совпала — с неистовым запалом:
«Езда молодца войдёт в мертвеца, и тот оживёт навсегда без лица, а молодец умрёт наконец».
Её-то и объявили подлинной до йоты и проданной справедливо. А объяснили накал усилий красиво:
— В ней беспечный пигмей предрёк вечный движок, дал намёк на конструкцию идеала и набросал инструкцию для персонала.
Комендатура возликовала: честь мундира — отстояла.
Не отстало и министерство: разыграло месть командира и понуро приказало движок засекретить на срок в шесть столетий.
Однако воякам не пристало совершенство, и такое зверство цензуры — опоздало.
Литература ни в коей мере не спасовала перед хмурым навалом в обнимку с негодным скепсисом и признала анонимку народным эпосом.
Писатели — не простофили: уловили сигнал, и каждый старательно написал сериал о Трупе вкупе с сермяжной жаждой жизни. Посвятили — отчизне.
Мода крепчала и судом, и трудом народа.
Сначала повалили, как кули, опусы, потом пошли — конкурсы.
Слава родит зависть, а бравый вид — шутовство.
Величавое тело Трупа имело и мастерство.
Оттого и появлялись повсюду, как гнойники, его двойники: шутники оголтело покушались на чудо, глупо выдавались за того, под кого наряжались, под литавры собирались в рать и не гнушались предъявлять претензии на чужие лавры и гортензии.
За ними скрывались мошенники, которые, как воры с шальными нервами, устали вязать веники и к наживе устремлялись открыто: в запале старались первыми взять и урвать от проказ то, за что не раз бывали биты.
Однако не всякая атака — драка без брака.
Ослепительный герой решительно защитил от ловчил свой лик и пролил гной на чужой шик.
Художник — не паладин и не правитель: беззащитен один, без друзей, как сапожник злее — без клея и гвоздей.
Но едва покровитель нашел его на вернисаже и даже приобрел права на ореол для ангажемента и продажи, с того момента властитель изумительного тела повел дело умело.
Хозяин не спорил из-за историй, а устроил — экзамен.
Сберечь новатора должен был не меч и не фокус, а конкурс: проба сил и кожи особы для плагиаторов — строже сеч для гладиаторов.
Труп года избирали в жюри, которое созвали из живых, чтобы в оба отличали одних от других.
У кандидатов измеряли чуб, горло, плечо, бедра, грудь и еще что-нибудь.
Непредвзято подмечали изъяны и пропуски: раны до мяса, гримасы печали, оттиски и окиси на корпусе.
Конечно, мздоимцы нарушали безупречные порядки и за взятки исключали недостатки из описи, но лихоимцы забывали, что горбатого зубило при ударе не одарит, а могила в канаве не расправит.
В первом туре верные процедуре забраковали одного щербатого и тех, у кого, признали, крупные трупные пятна, пресная и неопрятная рожа, треснула до прорех кожа, кости запросились в гости, ввалились глазницы, живот распух и стиль — не сух: сырость, гниль сочится, струится смрад черни, закопошились и набились в рот и в зад черви.
Обмерянный и проверенный материал поступал в финал.
Зал обмирал заранее от восторга и ожидания торга.
