А мертвец, сидя в кресле-коляске, представлял покупателя в виде урода. По бокам скромно, как колонны у входа, стоял персонал для внимательного ухода.
Пока продавец считал навар, приятели инвалида грузили обильный товар.
Счет исключал доход: вместо банкнот купец получал чистую бумагу, для вида обложенную купюрой, или фальшивку.
Честный бедняга раскрывал обман и рычал неистово и хмуро, как неосторожный генерал, что потерял нашивку:
— Постой! — доставал из-под пальто наган. — Сочтем, что взял. За тобой — номинал!
— К чему скандал? — отвечал мордоворот за рулем. — Вот капитан, в коляске. Сам. Не хулиган. К нему — и вопрос, и сказки. Ляскай!
И давал по газам рукой.
А какой вопрос с неживого?
А такой: никакого!
А бывало, оставлял мертвец на бланке расписку: и немало, и без риска. Продавец трепетал над ней, не дыша, но не снимал в банке ни пая, ни гроша: злодей — не живая душа!
А контролер объяснял:
— Вздор! Счет — его, но — для наследников. А сам, бедненький, ничего вам не подмахнет. Не живет!
А еще случалось, что торговалось горячо, и кладь погрузили в фуры, а забыли — малость: пересчитать купюры.
Судили-рядили, и вдруг под шумок — стук.
Причина — из автомобиля дымок. Машина снималась с тормозов и — наутек.
Продавец и покупатели голосили, как приятели:
— По коням!
И на зов — в погоню!
Ловили, а кузов — без грузов.
И улов — мертвец у баранки.
Приезжала служба и — без затей:
— Ваши останки?
Пострадавшие — дружно:
— Кидала — ничей! Амбал из бичей!
Продавец угрюмо возвращал сумму, а поклажу переоформлял в кражу.
А чихал на пропажу и не впадал в детство, не поднимал шума и зачехлял боевые средства — получал чаевые: за накал экзамена и на бегство от хозяина.
На склад деловой Труп поступал в бушлате, как живой сторож на зарплате.
Стоял заморыш, как дуб и вождь: и в град, и в шквал, и в дождь.
Принимал ящики без объятий — не тискал, как киску и артистку, а доверял печати.
Чужой рукой писал расписку — помогали мальчики: разминали пальчики.
А потом выдавал номер: разделывал под орех, без экономий, товар и на развале зажигал пожар. Не сам, но за всех — и там, и сям!
На погром приезжал ошалелый хозяин и трепетал у развалин: склад разъят — вверх дном и пуст, а кладовщик сник — упал без чувств и, кроме того, помер. И невдомек: то ли украл для кого и поджег, но опоздал и не утек, то ли без воли попал под грабеж, а от него и под нож.
Конец бывал и другой: мертвец исчезал, как живой. Даром, но — с товаром!
Служил покойник и на перевозке.
На вид — не броский, как обноски, и без сил, а вынослив был, как поддонник, отходчив, как подъемник, и настойчив, как пресс. И габарит имел подходящий для дел, и вес.
Поступал на терминал в упаковке и ловко подменял грузы: влезал в кургузый ящик и выступал по накладным то свежим продуктом, то нежным сухофруктом, то листовым железом и другим металлом и стройматериалом, а то и немарким подарком друзьям-проказникам — к выходным и праздникам: пальто, манто или чайником.
Умело выдавал тело за материал то отправитель — сущий любитель сюрпризов, то грузчик, когда бросал вызов и крал или когда допускал крен и разрывал пакет по ошибке — рассыпал вещество, но без труда заметал след рассыпки: взамен того клал своего.
Ради праздности наповал убитого не отвергал мертвец и обязанности экспедитора.
Сопровождал молодец товар, сурово глядя вокруг, нагишом и с ножом в теле. Вызывал и жар, и испуг у любого грабителя и вора, который стремительнее зайца удирал без прока и цели, как от трамвая и тока, не желая мараться в мокром деле.
А если груз при этом исчезал, раздетый не рыдал, как трус и карапуз, и не искал мести, как бутуз. Рвал волосы на себе — получатель: стенал дурным голосом о судьбе, кричал «мама!», ворчал, что с ним драма и упрямо, как правдоискатель, посылал телеграммы партнеру — призывал к разговору.
Но тот, получив предоплату, не внимал вздору и писал адресату:
«Приятель! Обратись к вору. Он надысь жмот и суетлив. А закон — справедлив. Вот!»
И повышал мертвецу зарплату.
За что поощрял? А за то: урод, а не пьет, в загул — не сбежал, добро — вернул, доход — прибавлял.
Старо, как перо в бюро, а подлецу — к лицу!
А однажды куролесил Труп экспедитором в рейсе не менее хитром.
В дороге поклажа пропала, но не ноги отыскала, не щуп и не поддувало.
Водитель объяснял преступление с терпением и без гнева, как повторял слова припева:
— Отъезжал мой хранитель живой. Читал в накладной. Но едва разбросал барахло налево — пострадал головой. Из-за натуги не повезло ворюге на услуги!
Криминал — не на улице, а на мертвеце, как курица — на яйце!
Покойник, как подоконник, ни на что не в обиде. Кто поверит, что работу принимал в своем виде? Что двери фургона открывал и поддоны разгружал не живьем? Что не дышал, а при том заботу проявлял об одном: о дорогом спутнике — злом преступнике?
Тут и суд присяжных скажет:
— Экспедитор — виноватый и убитый, а шофер — вороватый, но — не вор.
Владелец похищенного, плача, рассуждал иначе.
