Труп был груб, когда пустили на распыл, а когда похоронили, стал милей!
И вдруг Труп ожил.
И похоже, без потуг.
И не раз.
А говорили, что и на глаз, и на пуп — негожий.
И никто не пресёк того.
А были в силе: сто на одного.
Урок от изгоя для кое-кого!
Домой нагрянул рано.
И — пьяный.
Распахнул ногой дверь, отшвырнул занавеску, шибанул железкой в косяк, зевнул, как зверь, крутанул фляк, скакнул на стул, перевернул бокал, расплескал суп, почесал пуп, пнул таз и затянул рассказ.
— Черти, — сказал, — ложь, а без смерти — не помрешь. Совсем помирал, а признал, что попал в завал и ем грязь, осердясь и встал. Пальто у могилы — не манто на коже.
Но то было позже.
А сначала полетел на юг.
Не для дел и услуг, а для отдыха.
Попало обухом (услужил отпрыск) и решил: в тыл, в отпуск!
А там — авария: по зубам отоварили.
А от нежной — заболел.
Так, промежду ног — пустяк.
И лёг в больницу — подлечиться. Бел, как мел. Или флаг.
Приятелям-олухам дал приказ: не кирять и без промаха послать от него телеграмму домой. Обязательно прямо к родной хате. Чтобы его оттуда взяли и, кстати, без особой морали.
Дружкам-корешкам за причуду и ошибку обещал накидать в глаз и в пипку. Но отсчитал монету и на это послание, и сверху — на потеху, за старание.
И опять прогадал!
Накупили бутылей и пропили капитал.
И чего не дал, спустили тоже: ущемили под рогожей.
Ребята своего не упустили: хваты!
А потом упал из халата в окно палаты. Ничком на панно. В говно. Или кал. Не разобрал. Хорошо, не в горшок. Но — в понос. Удал, да завонял!
И — пополз.
Удрал: в больнице изувечен, а расплатиться — нечем!
А сестра пришла с утра и — в страх:
— Ах, мать, тра-та-та!
Кровать — пуста.
А не нашла под кроватью орла — со зла приятелям донесла:
— Вопрос — без лакун: не дорос пачкун — унёс карачун.
А те в простоте и с похмелья разыграли драму — дали с веселья о печали телеграмму:
«Погиб героем без боя, в походе, от своего».
Или вроде того.
Перегиб!
Да за такое…
Головою — в гальюн!
Но карачун — не ушиб: от кремации — не оклематься, а без квитанции — не оправдаться.
Обратно тарахтел поездом. Бесплатным зайцем.
Ел врагов поедом, как яйца:
— Ни мозгов, ни — чего. Тошно!
От голода со скамьи летел.
Чуть живой, но пел оттого, что цел.
И успел домой на свои проводы.
В последний путь.
Бредни и жуть!
Не хотел взглянуть и смолоду!
А довелось.
В передней — насквозь не продохнуть от солода.
На столе — пустой гроб.
И — гвалт:
— На старт! Але! Гоп!
Пропускали за упокой одну за одной.
И слюну не утирали.
А узнали, что пришёл, упали под стол:
— Стой!
— Ну и ну!
— Призрак — дурной признак!
Пошептали:
— Он?
— Не он?
И погнали вон:
— Стыд! Срам! На кой ты нам такой?
— По сто бумажек потеряли на блюде!
— И гробы не бобы: изрядно накладно!
— А что скажут люди?
Призвал к морали — послали прямо в отвал:
— А телеграмма? Видали, нахал?
Им — об ошибке, а они — без улыбки:
— Нишкни в дым!
И без усилий спустили по лестнице:
— А катись надысь к своим прелестницам!
И хлоп в лоб!
Притормозили запой и зарыли пустой гроб.
Сам был на кладбище, но получил по мозгам:
— Куда еще?
На отсыл не возразил.
И — отступил.
Потом на кровати нашли мертвеца в чужом халате и при пледе.
Соседи от смрада надевали кули на головы, но на обеде с участковым признали веселого молодца готовым.
И не скрывали, что не ожидали, но едва ли не рады:
— Доконали гада и подлеца эскапады!
— Обезображен, загажен, но на рожу — похожий.
Костили игрулю и так, и сяк — расторможенно.
Но помянули, как положено, образцово и по чести.
И похоронили в могиле на новом месте.
А он углядел процессию по телевизору и после похорон приспел в гости — для агрессии и ревизии.
И дел навертел — на расстрел.
Надавал тумаков, наколол черепков — невпроворот.
И под подол залезал, и подвал запалил, и прибил скот.
А пыл усмирил — и был таков.
Вот!
А народ от хлопот зарыдал, поджал хвост и побежал на погост.
Убрал пьедестал, срыл настил, откопал гроб, поднял для проб, отбил крышку, пробормотал: «Слышь, кум, не слишком?» — устранил покров из кружев и взвыл хуже волков:
— Цел, пострел!
— Обнаружен!
— За что?
— Кто таков?
Позвали экспертизу, организовали синклит, дали за вызов и разобрали, что сизый огрызок — прибит.
Потолковали втихую про неизвестную, но большую пенсию и набросали следствию такую версию:
— Развалина — кредитор хозяина. Пришёл за долгом, а тот зол — не отдаёт. Ждёт не долго: берёт топор и — по лбу! Кладёт в свою постель и — тю-тю оттель!
Детали не совпадали: ни топора — у того двора, ни рубца — у купца, ни — самого бойца.
Но дело на удальца — завели: не отстали.
А тело несчастного из-под земли — опознали.
Но напрасно удручённые соседи хитрого молодца призывали близких из рода убитого купца честно вернуть народу средства за похоронные расходы.
Отвечали близкие склизко:
— А толк не вреден? Не жуть?
И спрашивали:
— А долг вашего нашему? Забудь?
Сообща покивали на убийцу и сгоряча списали убытки на кровопийцу:
— Прыткий!
— Горазд!
— Едва ли отдаст!
А вскоре узнали о горе: он, подлец, наконец погребён!
Сходили к новой могиле и подложили к ней по паре камней.
К суровой каре присовокупили:
