сэр Александр Кинросс (какие церемонии!) основал новую металлургическую лабораторию, на радость всему университету. Поскольку от Ливерпуль-стрит до Кембриджа ходит поезд, он регулярно навещает меня, а если в субботу в Ньюмаркете скачки, он заезжает за мной, и мы мчимся на ипподром – скорее полюбоваться прекрасными животными, чем сделать ставки, хотя не без этого, и обычно выигрываем.
Мне нанесла визит леди Кинросс. Поскольку было бы неприлично приглашать ее в квартиру на Паркерс-Пис, я предложил выпить чаю в зале отдыха нашего колледжа и представил ей своих соучеников. Моей гостьей ты могла бы гордиться. Поверь мне на слово. Она была великолепна в платье из лавандового шелка, маленькой шляпке с перьями, уложенными вокруг тульи, лайковых перчатках и самых элегантных в мире ботинках. Да, я знаю толк в дамской моде – и все благодаря Карлотте, моей райской птичке, которая в салоне модистки способна перещеголять испанскую грандессу.
Элизабет превзошла себя: она щедро расточала улыбки моим товарищам, вела искрометную беседу, и вскоре в нее были влюблены все поголовно. Итогом ее визита уже стали образчики скверной поэзии и даже одна еще более скверная соната. В парках Кембриджа сейчас цветут нарциссы, поэтому мы предложили гостье прогулку до Кема, а затем почтительно усадили ее в экипаж.
Второй год учебы в Кембридже я заканчиваю с высшими отметками по всем предметам. Очень люблю тебя, невероятно скучаю, но понимаю, почему ты осталась в Кинроссе. Мамочка, ты чудо.
Со всей любовью – твой нефритовый котенок
«Кинросс, июнь 1884 года
Дорогие Александр и Элизабет!
Не знаю, где застанет вас мое письмо: я слышала, сейчас вы путешествуете в Италии, а итальянская почта слывет ненадежной. Как и почта во всех мелких странах, которые подобно Германии стремятся к объединению. Надеюсь, вас не застанет в пути очередная революция!
У меня плохие новости. Неделю назад у себя дома скончался Чарлз Дьюи и был похоронен в своем поместье. Его смерть была скоропостижной и, если верить Констанс, безболезненной. Он потягивал односолодовое виски, когда у него вдруг остановилось сердце. Чарлз умер, смакуя излюбленный напиток, с выражением блаженства на лице. Эта смерть потрясла меня – не могу сдержать слезы даже сейчас, пока пишу о ней. Он был такой веселый, так любил жизнь!.. Если рай и вправду таков, как твердят церковники, Чарлз там изведется от скуки. Как и Констанс, которая не уставала подтрунивать над его бакенбардами.
Кинросс наводнили тучи мух – похоже, все дело в сточных водах, которыми поливают огороды. Александр, если у тебя выдастся свободная минута, придумай, как нам быть. Сун и Бо не разбираются в сточных водах, но Бо уже вызвал какого-то знатока из Сиднея. Хотя, если вдуматься, ну откуда в Сиднее знатоки нечистот? Бо в них и то смыслит больше. Ладно, забудь.
Мой нефритовый котенок чудо, верно? Жаль только, что домой он вернется не раньше, чем получит степень доктора геологии в Эдинбурге. Он сам так писал. Как я по вас скучаю!
С любовью,
«Лондон, ноябрь 1884 года
Дорогая тетя Руби, я опять воюю со своим учителем, мистером Фаулдсом, который наябедничал на меня папе. Вот список моих последних преступлений: я совершенно не интересуюсь хорошими манерами, светским этикетом и религией; увлекаюсь дифференциальным исчислением; насмехаюсь над учителем, доказывая, что мои подсчеты правильные, а его – нет, вдобавок злорадствую; перевернула чернильницу и выпалила: «Ах ты, паскуда!»; высмеивала учителя за абсурдную веру в то, что Бог сотворил мир за семь дней. Ну это уж враки – верно, тетя Руби?
Мистер Фаулдс притащил меня к папе в библиотеку за ухо, громогласно перечислил все мои провинности, а потом прочел папе бесконечную лекцию о том, как вредно внушать девочкам, что умом они не уступают мужчинам. Якобы это противоестественно и богопротивно. Папа невозмутимо выслушал, а потом осведомился, не будет ли мистер Фаулдс так любезен отпустить мое ухо. Выяснилось, что про меня учитель совсем забыл, но он поспешил исправиться. Потом папа спросил, хочу ли я что-нибудь сказать, и этим окончательно взбесил мистера Фаулдса. Я объяснила папе, что не хуже любого мальчишки знаю математику и механику, а латынь, греческий, французский и итальянский – даже лучше, чем мистер Фаулдс, что я имею полное право высказывать свои суждения о Наполеоне Бонапарте, хотя все вокруг и превозносят его больше, чем старого болвана герцога Веллингтона, который ни за что не победил бы при Ватерлоо, если бы не пруссаки, к тому же был посредственным премьер-министром. А в учебнике мистера Фаулдса британцы никогда не ошибаются, зато все остальные только и делают, что совершают ошибки, особенно французы и американцы.
